Фатых Гарифуллин, казый (главный муфтий) Тюменской области

 

 

Мусульмане порубили танки кайзера Вильгельма

 

 

Во время борьбы с Наполеоном мусульмане такую храбрость проявили, что Михаил Илларионович Кутузов первыми им разрешил войти в побежденный Париж, в столицу Франции, потому что они такой героизм показали. Этого сейчас не видят, к сожалению. Мало пишут о мусульманах-героях. А в Первую мировую войну в 1916 году в ходе Брусиловского прорыва мусульманская конница голыми саблями разрубила танковую армию Германии. Разве это не блестящая страница истории военной России! И то же самое — в Великую Отечественную войну 1941–1945 годов. Одним из первых, кто водрузил над рейхстагом знамя Победы, 30 апреля, еще никого не было, это был татарин. Он получил ранение, был прострелен там, наверху. А потом, через несколько дней, когда всех немцев перестреляли и уже охрана была, Кантария с Егоровым поднялись и поставили там знамя Победы. Александр Матросов — это татарин, слышите? Это наш брат, из города Уфы, двадцатилетний, в детском доме вырос. Его фамилия была Мухамеджанов. Просто как-то не смотрелось, не хотели сказать: у нас герой Мухамеджанов. Я считаю, что это немного несправедливо…

«Интерфакс-Религия», 27 сентября 2010 года

 

 

Была создана Кавказская туземная конная дивизия, разгромившая в пух и прах шашками наголо немецкую Железную дивизию. Приведу слова царя Николая II: «Как горная лавина, обрушился Ингушский полк на германскую Железную дивизию. Он был немедленно поддержан Чеченским полком. В истории русского Отечества, в том числе нашего Преображенского полка, не было случая атаки конницей вражеской части, вооруженной тяжелой артиллерией: 4,5 тысячи убитых, 3,5 тысячи взятых в плен, 2,5 тысячи раненых, менее чем через полтора часа перестала существовать Железная дивизия, с которой боялись соприкасаться лучшие воинские части наших союзников». Я посоветовал бы генералу (имеется в виду Генеральный инспектор Министерства обороны РФ Михаил Моисеев, критиковавший интервью муфтия «Интерфаксу». — Ю.Н.) почитать Анатолия Маркова и других свидетелей подвигов «Дикой дивизии» в период Первой мировой войны. Возможно, уважаемый генерал ничего не слышал и о девяти башкирских казачьих полках, вошедших в Париж в марте 1814 года под звуки торжественного марша. Тогда тем более он вряд ли знает о старшем сержанте, татарине Гази Загитове, водрузившем 30 апреля 1945 года знамя Победы над рейхстагом. Может быть, он ничего не слышал и о казахе Рахимжане Кошкарбаеве, также установившем флаг СССР над рейхстагом?

Интернет-газета «Слово Ислама», 11 октября 2010 года

 

Михаил Илларионович Кутузов умер 16 апреля 1813 года и никак не мог разрешить служащим в российской армии мусульманам первыми войти в Париж, капитулировавший 30 марта 1814 года. Татарская и башкирская иррегулярная кавалерия, а также Уфимский пехотный полк действительно участвовали в боях во Франции, в том числе и под Парижем, получили медали за его взятие, но сами город не штурмовали: конные лучники не самый подходящий род войск для атаки высот Монмартра, укрепленных редутами и артиллерийскими батареями. Вряд ли можно серьезно относиться к забавным байкам о том, как «российские войска подошли к Парижу. И вот вокруг Парижа высокие стены, а в них отверстия для ружей. «Против ружей ружья»,сказал башкирский полковник Кахым и пропустил русских с ружьями вперед к стене. Русские один день, одну ночь, второй день стреляют и ничего сделать не могут. Тогда башкиры начали стрелять из луков, и тучи стрел полетели на ту сторону стены и поражали французов. Французы начали сбегать со стены. И тогда Тариф — батыр из племени кубяляк-теляу перелез через стену, подошел к входным воротам и увидел большой замок. Тариф не растерялся и своим мечом разрубил замок, открыл ворота и впустил наших» (Ф. Юзлекбаев. «Иткуль — древняя земля»).

Упоминаемый в этой легенде командир одного из башкирских полков Кахым Мурзашев действительно участвовал в войне с Наполеоном. Только вот погиб он в 1813 году, до вступления русских войск на территорию Франции, и потому никак не мог штурмовать Париж, но сказочникам невдомек.

Про события Первой мировой войны Гарифуллин лжет с еще большим размахом. Мусульманская конница в ходе Брусиловского прорыва 1916 года никак не могла изрубить немецкую танковую армию, поскольку таковые появились у немцев только четверть века спустя — во Вторую мировую войну. Германские танки A7V пошли в свою первую атаку 21 марта 1918 года у канала Сен-Квентин на Западном фронте и в дальнейшем воевали исключительно там. Всего было построено 22 A7V — даже если добавить к ним несколько экспериментальных, а также трофейные танки, во всей армии кайзера Вильгельма не набиралось и сотни машин.

Кавказская Туземная конная, или «Дикая» дивизия никогда не громила и германскую Железную дивизию, а Николай II не отправлял телеграммы, которую цитирует Гарифуллин. Оригинала этой телеграммы или хотя бы её публикации в газете времен Первой мировой войны до сих пор не предъявлено, а копии противоречат друг другу. В статье «Вспомнит ли Родина подвиги своих сыновей?», напечатанной в ингушской газете «Ангушт» (№ 18, 2002), упоминается только ингушский конный полк, а сама атака отнесена на 25 августа 1915 года. Председатель попечительского комитета Совета муфтиев России Фарит Фарисов, выступая на Всероссийском мусульманском форуме 2 ноября 2007 года, вспомнил, что Брусиловский прорыв имел место в 1916 году, и переделал дату, а к ингушскому полку добавили чеченский, но правдивее его выступление от этого не стало.

Порубать германскую Железную дивизию вайнахские конники никак не могли, поскольку такого соединения немцев тогда не было. Их Железную дивизию уже после окончания Первой мировой войны, в январе 1919 года, сформировал майор Йозеф Бишофф для борьбы с большевиками в Прибалтике, а в 1916 году на Восточном фронте воевала 20-я Брауншвейгская дивизия, носившая прозвище Стальная. Может быть, именно ее и разгромили чеченцы с ингушами? Увы, они воевали совсем на другом участке фронта, а Стальную дивизию хорошо потрепала в бою у Затурцев 4-я русская стрелковая дивизия во главе с будущим главнокомандующим белогвардейскими армиями на Юге России Антоном Ивановичем Деникиным. Именно ее в русской армии и называли Железной, и именно у нее вайнахские историки и их друзья ненавязчиво украли победу.

Заслуги же собственно Дикой дивизии куда скромнее. На первом этапе Брусиловского прорыва два ее полка преследовали разгромленных и в панике драпавших австрийцев, а наибольшего успеха вайнахи добились в бою у деревни Езераны, где вместе с батальонами 74-й пехотной дивизии ингушским полком взято 134 пленных и захвачено пять орудий. Но в цитируемой Гарифуллиным и Фатисовым липовой телеграмме Николая II 230 убитых становятся 4,5 тысячами, 134 пленных — 3,5 тысячами, русские пехотинцы исчезают, а сама атака превращается в нечто невиданное, хотя русской кавалерии даже в неудачную для страны Первую мировую приходилось добиваться и более впечатляющих результатов. Например, 10-я кавалерийская дивизия (конечно, более многочисленная, чем ингушский полк, но не поддержанная пехотой) в бою у Ярославице 8 августа 1914 года взяла 400 пленных и восемь орудий, а 17 марта 1915 года под Хотином — 2133 пленных. В ходе того же Брусиловского прорыва 1-й Уральский казачий полк 9-й кавалерийской дивизии полковника Бородина 2 июня 1916 года у деревни Гниловоды взял 1624 пленных, три орудия и два пулемета. Видимо, зная это и стремясь опередить ненавистных гяуров хоть на бумаге, поклонники Дикой дивизии и раздули ее подвиги, а муфтий с удовольствием повторил их сказки.

Напутал Гарифуллин и с Героем Советского Союза Александром Матросовым. О происхождении воспитанника Ивановского и Мелекесского детских домов Ульяновской области, помощника воспитателя Уфимской трудовой колонии, рядового 2-го отдельного стрелкового батальона 91-й отдельной Сибирской добровольческой бригады, закрывшего своим телом амбразуру вражеского дзота в бою 27 февраля 1943 года у деревни Чернушки, существуют разные версии. По мнению журналиста Рауфа Насырова, настоящее имя Александра Матросова — Шакирьян Мухамедьянов (а не Мухамеджанов), он башкир по национальности и родился в деревне Кунакбаево. Другие исследователи не разделяют позицию Насырова, но о татарском происхождении Матросова не известно ничего, кроме заявлений Гарифуллина.

Сложнее ситуация с первенством в водружении знамени над рейхстагом. Действительно, водрузившие знамя на купол рейхстага 1 мая 1945 года разведчики 756-го стрелкового полка 150-й стрелковой дивизии сержант Михаил Егоров и младший сержант Мелитон Кантария не были первыми. Командир разведывательного взвод;, 674-го стрелкового полка 150-й стрелковой дивизии, казах по национальности лейтенант Рахимжан Кошкарбаев установил красное знамя над главным входом рейхстага еще 30 апреля 1945 года в 14 часов 25 минут. Позже, в 22 часа 40 минут, сержант 136-й армейской пушечной артиллерийской бригады татарин Гази Загитов установил знамя в отверстии короны аллегорической скульптуры «Германия».

И все же муфтий где-то недоговаривает, а где-то прямо лжет. Вместе с Кошкарбаевым флаг водружал рядовой Григорий Булатов. Загитов устанавливал знамя вместе со старшими сержантами Алексеем Бобровым, Александром Лисименко и сержантом Михаилом Мининым. Кроме того, нет никаких свидетельств, что Загитов и Кошкарбаев были мусульманами, а значит, никакого права представлять их Гарифуллин не имеет. Наконец, Егоров и Кантария водрузили знамя не «когда всех немцев перестреляли», а задолго до окончания боев в рейхстаге, завершившихся лишь к утру 2 мая. Как видите, муфтий одних участников взятия рейхстага ненавязчиво приписал к мусульманам, о других умолчал, а третьих просто оклеветал.


 

Германские танки A7V никогда не воевали на русско-германском фронте Первой мировой войны, но в мечтах муфтия Фатыха Гарифуллина мусульманская конница порубала их на кусочки

 

 

Михаил Моисеев, генеральный инспектор Министерства обороны РФ

 

 

Немецкие танки рубили не мусульмане, а Ворошилов

 

 

Мусульманская конница не могла голыми саблями разрубить танковую армию Германии, так как первое в мире применение танков было только в сентябре 1916 года на реке Сомме в количестве нескольких штук. Можно смело сказать, что это глупость времен, когда Ворошилов пытался кавалерией воевать против танков.

«Интерфакс-Религия», 27 сентября 2010 года

 

Разоблачая муфтия Фатиха Гарифуллина, бывший начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР сам не удержался от вранья. Возглавляя народный комиссариат обороны СССР с 6 ноября 1925 по 7 мая 1940 года, Ворошилов никогда не пытался воевать кавалерией против танков — хотя бы потому, что не имел такой возможности. Во время конфликтов с китайцами в 1929 году, с японцами в 1938–1939 годах и советско-финляндской войны 1939–1940 годов противник либо не имел танков, либо имел их много меньше, чем Красная армия, и пускать на них советскую кавалерию не приходилось ни разу. Не мог этого делать товарищ Ворошилов и и 1941 году, когда командовал войсками в Прибалтике и под Ленинградом, — в составе Прибалтийского и Ленинградского военных округов конных соединений не имелось. Но еще во времена правления Никиты Хрущева сверху было спущено негласное указание: считать нерасстрелянных сталинских маршалов Климента Ворошилова и Семена Буденного замшелыми ретроградами, которые, в отличие от казненных «передовых» коллег, особенно заместителя народного комиссара обороны Михаила Тухачевского, противились механизации армии. Между тем именно за три года, прошедших между арестом Тухачевского и отставкой Ворошилова, вместо четырех механизированных корпусов с двумя тысячами танков начали формироваться девять куда более мощных мехкорпусов, имевших, согласно штатному расписанию, свыше девяти тысяч танков, и была разработана принятая 21 мая 1940 года программа сокращения кавалерии с 32 до 20 дивизий. Борец с историческими фальсификациями Моисеев должен бы это знать — но вбитые советскими замполитами идеологические установки оказались сильнее.

 

 

Геннадий Зюганов, председатель Центрального комитета Коммунистической партии Российской Федерации

 

 

Народы бывшего Союза корчатся по плану Даллеса

 

 

Все народы бывшего Союза увидели, что они действительно тонут поодиночке и корчатся в муках, как говорил господин Даллес из Центрального разведывательного управления США, сформулировавший свою концепцию еще в 45-м году.

Из выступления 22 апреля 2011 года

 

Наряду с лидером Либерально-демократической партии Владимиром Жириновским, телеведущим Андреем Карауловым, юмористом Михаилом Задорновым и украинским национал-коммунистическим писателем Борисом Олейником товарищ Зюганов входит в секту свидетелей пафосной фальшивки, известной как письмо директора ЦРУ Аллена Даллеса, написанное им еще до назначения на эту должность в 1945 году.

 

«Кончится война, все как-то утрясется, и мы бросим все, что имеем, — все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание людей. Посеяв там, в России, хаос, мы незаметно подменим их ценности фальшивыми и заставим их, русских, в эти фальшивые ценности верить. Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства, например, мы постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино — все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства — словом, всякой безнравственности. В управлении государством — Россией — мы создадим хаос и неразбериху. И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить их отбросами общества».

 

Зловредность американских спецслужб не подлежит сомнению, но их настоящие документы не пишутся с такими завываниями. Так выражаются только картонные злодеи из скорбных трудов русских писателей-патриотов, один из которых и сочинил текст, приписанный мистеру Даллесу. Только у него их произносит бывший царский жандарм, белогвардеец и гитлеровский прихвостень Арнольд Лахновский, беседуя с бывшим полицейским провокатором и партийным работником Петром Полиповым.

 

«— Окончится война — все как-то утрясется, устроится. И мы бросим все, что имеем, чем располагаем… все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание людей! Человеческий мозг, сознание людей способно к изменению. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности поверить! Как, спрашиваешь? Как?!

Лахновский по мере того, как говорил, начал опять, в который уж раз, возбуждаться, бегать по комнате.

— Мы найдем своих единомышленников… своих союзников и помощников в самой России! — срываясь, выкрикнул Лахновский.

Полипов не испытывал теперь беспокойства, да и вообще все это философствование Лахновского как-то не принимал всерьез, не верил в его слова. И, не желая этого, все же сказал:

— Да сколько вы их там найдете?

— Достаточно!

— И все равно это будет капля в море! — из какого-то упрямства возразил Полипов.

— И даже не то слово — найдем… Мы их воспитаем! Мы их наделаем столько, сколько надо! И вот тогда, вот по том… со всех сторон — снаружи и изнутри — мы и приступим к разложению… сейчас, конечно, монолитного, как любят повторять ваши правители, общества. Мы, как черви, разъедим этот монолит, продырявим его. Молчи! — взревел Лахновский, услышав не голос, а скрип стула под Полиповым. — И слушай! Общими силами мы низведем все ваши исторические авторитеты ваших философов, ученых, писателей, художников — всех духовных и нравственных идолов, которыми когда-то гордился народ, которым поклонялся, до примитива, как учил, как это умел делать Троцкий. Льва Толстого он, например, задолго до революции называл в своих статьях замшелой каменной глыбой. Знаешь?

— Не читал… Да мне это и безразлично.

— Вот-вот! — оживился еще больше Лахновский. — И когда таких, кому это безразлично, будет много, дело сделается быстро.

Горло у Лахновского перехватило, он, задыхаясь, начал чернеть и беспомощно, в каком-то последнем отчаянии стал царапать правой рукой морщинистую шею, не выпуская, однако, трости из левой. Потом принялся кашлять часто, беспрерывно, сильно дергая при этом головой, вытягивая шею, словно гусь при ходьбе.

Откашлявшись, как и первый раз, вытер платком глаза.

— Вот так, уважаемый, — произнес он голосом уже не гневным, но каким-то высокопарным. — Я, Петр Петрович, приоткрыл тебе лишь уголочек занавеса, и ты увидел лишь крохотный кусочек сцены, на которой эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, об окончательном, необратимом угасании его самосознания… Конечно, для этого придется много поработать…»

(Анатолий Иванов. «Вечный зов».)

 

Как видите, совпадение дословное, только неизвестный жулик, приписавший фамилию Даллеса к речи Лахновского, немножко сократил текст и убрал из него совсем уж корявый пассаж про Троцкого.

Имелся ли у «Письма Даллеса» хотя бы отдаленный прототип? Да, имелся, хотя сильно сомневаюсь, что Зюганов о нем знает. В газете «Нью-Йорк тайме» за 18 августа 1952 года была опубликована заметка под заголовком «Dulles gives plan to free reg lands». Только речь в ней шла не об Аллене Даллесе, а об его старшем брате Джоне.

На момент публикации Джон Фостер Даллес был советником кандидата в президенты США Дуайта Эйзенхауэра, а после его избрания стал Государственным секретарем. В статье он утверждал, что освобождение народов, находящихся под управлением коммунистических режимов, должно быть достигнуто мирным путем с помощью пассивного сопротивления, отказа от сотрудничества с властями и промышленного саботажа, но о пропаганде «культа секса, насилия, садизма» там не сказано ни слова.

Методы, предложенные Даллесом-старшим, и без его советов использовались как противниками Советского Союза, так и самим СССР. Среди посаженных и расстрелянных в 1930-е годы «вредителей» далеко не все были невинными жертвами, и для коммунистов воюющей с Германией Франции исполком Коминтерна мог запросто 28 сентября 1939 года прислать телеграмму, указывающую, что «позиция национальной обороны недопустима для французских коммунистов в этой войне… Вопрос о фашизме играет сегодня второстепенную роль, первостепенный вопрос — борьба… против режима буржуазной диктатуры во всех ее формах, прежде всего в вашей собственной стране» (Вадим Роговин. «Конец означает начало»). Звучало ничем не хуже предложений Даллеса-старшего и было неукоснительно исполнено, а лидер Французской Коммунистической партии Морис Торез даже доблестно дезертировал из армии.

В последнее время из секты свидетелей Даллеса выделились сторонники председателя Союза кинематографистов РФ Никиты Михалкова, который уже второе десятилетие обрабатывает почтеннейшую публику в точном соответствии с идеями господина Лахновского. Что СССР в «Утомленных солнцем-2», что царская Россия в «Сибирском цирюльнике» выглядят у него одинаково омерзительно, а в «Цирюльнике» еще и воспевается измена долгу ради американской шлюхи. Тем не менее на словах доктрину Лахновского Михалков и его адепты осуждают, а само письмо считают выдержкой не из речи директора ЦРУ, а из директивы Совета национальной безопасности США 20/1 от 18 августа 1948 года. Отрывки из нее неоднократно цитировались в советской пропагандистской литературе, а полный перевод сделал и выложил в Интернете сотрудник Центрального научно-исследовательского института машиностроения Николай Саква. Есть там и фрагмент, посвященный идеологии:

 

«После революции большевистским лидерам удалось путем умной и систематической пропаганды внедрить в широкие круги мировой общественности определенные концепции, весьма способствующие их целям, в том числе следующие что Октябрьская революция была народной революцией; что с советский режим был первым настоящим правительством рабочих; что Советская власть определенным образом связана с идеалами либерализма, свободы и экономической безопасности и что она предлагает многообещающую альтернативу национальным режимам, при которых живут другие народы. Таким образом, в умах многих людей установилась связь между русским коммунизмом и общими трудностями, возникающими в окружающем мире из-за влияния урбанизации и индустриализации, или же вследствие колониальных волнений.

Таким образом, московская доктрина стала до некоторой степени внутренней проблемой каждого народа мира. В лице Советской власти западные государственные деятели сталкиваются с чем-то большим, нежели с очередной проблемой международных отношений. Они сталкиваются также с внутренним врагом в своих собственных странах — врагом, целью которого является подрыв и в конце концов разрушение их собственных национальных сообществ.

Уничтожение этого мифа о международном коммунизме представляет собой двойную задачу. Во взаимодействие вовлечены две стороны, поскольку оно осуществляется между Кремлем, с одной стороны, и неудовлетворенными интеллектуалами (именно интеллектуалы, а не «рабочие», составляют ядро коммунизма вне СССР) — с другой. Для решения этой проблемы недостаточно заставить замолчать агитаторов. Гораздо важнее вооружить слушателей против атак такого рода. Есть некая причина, по которой к московской пропаганде так охотно прислушиваются, почему этот миф с такой готовностью воспринимается далеко от границ России. Если бы эти люди слушали не Москву, то нашлось бы что-то еще, столь же экстремистское и столь же ложное, хотя, возможно, менее опасное. То есть задача уничтожения мифа, на котором покоится международный коммунизм, не только подразумевает действия по отношению к лидерам Советского Союза. Она также требует чего-то по отношению к несоветскому миру, и более того, к тому конкретному обществу, частью которого являемся мы сами. Насколько мы сумеем устранить растерянность и непонимание, на почве которых процветают, эти доктрины, насколько мы сможем устранить источники горечи, приводящие людей к иррациональным и утопическим идеям такого рода, настолько мы преуспеем в разрушении зарубежного влияния Москвы».

 

И тут ничего похожего на «План Даллеса». На дворе 1948 год, и американцам не до жиру. Коммунисты при шли к власти во всей Восточной Европе и уверенно побеждают в Китае — надо думать прежде всего, как защитить от проникновения их идеологии собственный лагерь.

Для этого в ход шли фальшивки, очень напоминавшие «План» директора ЦРУ. Например, зловещие «Коммунистические правила революции», якобы найденные союзными оккупационными войсками в Германии в 1919 году, но почему-то опубликованные в английских и американских газетах только в 1946 году.

 

«1. Развращайте молодежь: уводите ее от религии. Заставляйте ее интересоваться сексом. Сделайте ее поверхностной, разрушайте ее моральную устойчивость.

2. Получите контроль над всеми средствами массовой информации.

3. Уведите умы людей от их правительства путем сосредоточения их внимания на спорте, сексуальных книгах, пьесах и других несерьезных вещах.

4. Разделяйте людей на враждебные группы, постоянно теребя малозначительные, но противоречивые проблемы.

5. Разрушайте веру людей в их естественных руководителей, подвергая их оскорблениям, осмеянию и диффамации.

6. Всегда заверяйте о своей приверженности к «истин ной демократии», но захватите власть как только можно быстро и как только можно беспощадно.

7. Поощряя правительственные расходы, разрушайте его платежеспособность, сейте страх инфляции, подъема цен и общее недовольство.

8. Организуйте забастовки в жизненно важных отраслях промышленности; поощряйте гражданские беспорядки и требуйте мягкого и благожелательного отношения со стороны правительства к этим беспорядкам.

9. Особыми аргументами добейтесь слома добродетелей старой морали: честности, трезвости, воздержания, доверия к обязательствам, моральной устойчивости.

10. Требуйте регистрации оружия на каком-нибудь основании для последующей конфискации его и превращения населения в беззащитное».

 

Согласитесь, читается ничуть не хуже «Плана Даллеса»! И точно так же, как некоторые русские патриоты, уверены, что «План» действует, — есть озабоченные американцы, которые твердо знают: хотя СССР и распался — «Правила революции» (особенно в части инфляции и секса) действуют и очень скоро приведут США к краху.


 

Директор ЦРУ Аллен Даллес (слева) так и не узнал, что ему посмертно припишут зловещие планы, придуманные советским писателем Анатолием Ивановым (справа)

 

* * *

 

Сталинская стратегия преображения России из преимущественно аграрной страны в сильную индустриальную державу осуществлялась на глазах у изумленного мира. СССР становился субъектом мировой политики, что осознали на Западе трезвые умы накануне Второй мировой войны. Они отлично понимали, сколь велика в этом роль Сталина. Общеизвестна ее оценка, данная У. Черчиллем: «Он принял Россию с сохой, а оставил оснащенной атомным оружием». Это было сказано в 1959 году, в декабре, когда Сталину исполнилось бы восемьдесят лет.

«Правда», 8–9 сентября 2009 года

 

Премьер-министр Великобритании никогда не произносил этих слов. Похожая фраза — «Он получил Россию, пашущую деревянными плугами, и оставляет ее оснащенной атомными реакторами» встречается в статье, которую опубликовал после смерти Сталина в британской газете «Манчестер гардиан» за 6 марта 1953 года историк Исаак Дойчер, затем повторивший ее в книге «Россия после Сталина» и в статье о Сталине в «Энциклопедии Британника». Черчиллю ее приписали члены творческого коллектива, стоящего за сталинистской статьей «Не могу поступиться принципами», опубликованной 13 марта 1988 года в газете «Советская Россия» за подписью преподавателя химии Ленинградского технологического института Нины Андреевой. Понятно, для чего они это сделали: одно дело, когда Сталина хвалит один из крупнейших британских политиков XX века, и другое дело — известный только специалистам еврей-троцкист! Но вранье продержалось недолго. Уже 5 апреля 1988 года в напечатанной и главном органе КПСС — газете «Правда» статье «Принципы перестройки: революционность мышления и действий» было подтверждено авторство Дойчера. Однако товарищ Зюганов то ли невнимательно читает газету, ныне принадлежащую возглавляемой им партии, то ли вообще в нее не заглядывает.

 

Владимир Бортко, режиссер фильма «Тарас Бульба», депутат Государственной думы от КПРФ

 

 

Янкель помог Тарасу Бульбе бесплатно

 

 

Моя главная ответственность — Николай Васильевич Гоголь. Вот тут мне важно было не соврать… Надо уметь читать. Я — умею. Я один из лучших читателей, в нашей стране уж точно. А большинство читать не умеет. Что такое для них «Тарас Бульба»? Это где папа убивает сына за то, что тот полюбил полячку. Ерунда, не за это тот убивает. А за то, что Андрий — другой, что он — рефлектирующий интеллигент. Именно этим он отличается от Остапа, который следует примеру своего отца Тараса — цельной натуры, не знающей сомнения в том, как все должно быть и как надо действовать. Андрий дерется не хуже Остапа, он отважен и ловок, но внутренне он Тарасу чужд, потому что склонен размышлять, сравнивать, сомневаться, а подвергать сомнению — это уже измена… Это было принципиально важно — сделать Янкеля абсолютно положительным персонажем. Появляется на экране Дрейден — и никаких вопросов не возникает… Янкель не берет с Тараса денег за помощь и ведет его в город, рискуя не чем-нибудь, а жизнью. Ведь Тарас — вражеский лазутчик, шпион. Что могли сделать за это с Янкелем поляки, которые, кстати сказать, куда большие антисемиты, чем украинцы?

«Коммерсантъ», 13 февраля 2009 года

 

Не знаю, какой частью тела товарищ Бортко читал «Тараса Бульбу», но это были явно не глаза. Потому что у Гоголя Тарас убивает Андрия за конкретное предательство, что сам и говорит.

 

«Оглянулся Андрий: перед ним Тарас! Затрясся он всем телом и вдруг стал бледен, как школьник, неосторожно задравший своего товарища и получивший за то от него удар линейкою по лбу, вспыхивает, как огонь, бешеный вскакивает с лавки и гонится за испуганным товарищем своим, готовый разорвать его на части, и вдруг наталкивается на входящего в класс учителя: вмиг притихает бешеный порыв и упадает бессильная ярость. Подобно тому, в один ми, пропал, как бы не бывал вовсе, гнев Андрия. И видел он пе ред собою одного только страшного отца.

— Ну, что ж теперь мы будем делать? — сказал Тарас, смотря прямо ему в очи.

Но ничего не мог на то сказать Андрий и стоял, потупивши в землю очи.

— Что, сынку! Помогли тебе твои ляхи?

Андрей был безответен.

— Так продать? продать веру? продать своих? Стой же, слезай с коня!

Покорно, как ребенок, слез он с коня и остановился ни жив ни мертв перед Тарасом.

— Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью! — сказал Тарас и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье.

Бледен как полотно был Андрий; видно было, как тихи шевелились уста его и как он произносил чье-то имя; но эта не было имя отчизны, или матери, или братьев — это было имя прекрасной полячки. Тарас выстрелил.

Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой барашек, почуявший под сердцем смертельное железо, повис он головой и повалился на траву, не сказавши ни одного слова.

Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыханный труп. Он был и мертвый прекрасен: мужественное лицо его недавно исполненное силы и непобедимого для жен очарованья, все еще выражало чудную красоту; черные брови, как траурный бархат, оттеняли его побледневшие черты.

— Чем бы не казак? — сказал Тарас, — и станом высокий, и чернобровый, и лицо как у дворянина, и рука была крепка в бою! Пропал! пропал бесславно, как подлая собака!

 

Никаких интеллигентских рефлексий у Андрия нет и в помине. Напротив, это страстная натура, не знающая удержу ни в чем, будь то бой или любовь, и у Гоголя это сказано открытым текстом.

 

«Андрий весь погрузился в очаровательную музыку пуль и мечей. Он не знал, что такое значит обдумывать, или рассчитывать, или измерять заране свои и чужие силы. Бешеную негу и упоенье он видел в битве: что-то пиршественное Зрелось ему в те минуты, когда разгорится у человека голова, в глазах все мелькает и мешается, летят головы, с гротом падают на землю кони, а он несется, как пьяный, в свисте пуль, в сабельном блеске, и наносит всем удары, и не слышит нанесенных. Не раз дивился отец также и Андрию, видя, как он, понуждаемый одним только запальчивым увлечением, устремлялся на то, на что бы никогда не отважился хладнокровный и разумный, и одним бешеным натиском своим производил такие чудеса, которым не могли не изумиться старые в боях. Дивился старый Тарас и говорил: И это добрый (враг бы не взял его) вояка! не Остап, а добрый, добрый также вояка!

…А что мне отец, товарищи, отчизна? — сказал Андрий, встряхнув быстро головою и выпрямив весь прямой, как надречная осокорь, стан свой. — Так если ж так, так бот что: нет у меня никого! Никого, никого! — повторил он тем же голосом и с тем движеньем руки, с каким упругий, несокрушимый казак выражает решимость на дело, неслыханное и невозможное для другого. — Кто сказал, что моя отчизна Украина? кто дал мне ее в отчизны? Отчизна есть то, чего ищет душа наша, что милее для нее всего. Отчизна моя — ты! Вот моя отчизна! И понесу я отчизну эту в сердце моем, понесу ее, пока станет моего веку, и посмотрю, пусть кто-нибудь из казаков вырвет ее оттуда! и все, что ни есть, продам, отдам, погублю за такую отчизну!»

 

Еврей Янкель, которого играет Сергей Дрейден, у Гоголя ни в коей мере, не благостный персонаж, наподобие Шолом-алейхемовского Тевье. Порой он восхищает своей живучестью и пронырливостью, не лишен своеобразного обаяния и способен на чувство благодарности по отношению к спасшему его Тарасу. Но при всем этом Янкель, прежде всего, кровопийца, разоряющий все вокруг себя, да и многие соплеменники в полном соответствии с тогдашней украинской реальностью ведут себя подобно ему.

 

«Среди евреев встречались также арендаторы королевских городов и их окрестностей, приобретавшие не управленческие функции, а лишь право на откуп тех или иных статей дохода. Многие евреи включались в арендно-откупную систему в качестве управляющих, экономов, надсмотрщиков, поставщиков товаров и скупщиков сельскохозяйственной продукции, посредников, сборщиков податей и таможенных пошлин. Эти занятия обусловили рассеяние еврейского населения по деревням и местечкам. Наивысшего расцвета арендная система достигла во второй четверти XVII в., непосредственно перед трагическими событиями 1648 г. (см. о них ниже). По свидетельству еврейского хрониста Н. Ханновера, «[евреи] были откупщиками податей для шляхты, и это было обычным делом… среди большинства евреев в украинских землях. Поскольку они были управляющими [то есть арендаторами] во всех имениях… это возбуждало зависть крестьян и послужило причиной массовых расправ… («Краткая еврейская энциклопедия», т. 8. кол. 1170–1187)… православный народ стал все более нищать, сделался презираемым и низким и обратился в крепостных и слуг поляков и — особо скажем — евреев» (там же, т. 9. кол. 615–616).

 

Таковы евреи-арендаторы, таков и герой Гоголя.

 

«Этот жид был известный Янкель. Он уже очутился тут арендатором и корчмарем; прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей в свои руки, высосал понемногу почти все деньги и сильно означил свое жидовское присутствие в той стране. На расстоянии трех миль во все стороны не оставалось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все пораспивалось, и осталась бедность да лохмотья; как после пожара или чумы, выветрился весь край.

И если бы десять лет еще пожил там Янкель, то он, вероятно, выветрил бы и все воеводство».

 

Представить такого паучару бескорыстно помогающим человеку чужого племени можно только перебрав горилки. Поэтому здравомыслящий Тарас предлагает ему не просто деньги, а очень большие деньги, и жадность Янкеля оказывается сильнее его трусости.

 

«Тарас вошел в светлицу. Жид молился, накрывшись своим довольно запачканным саваном, и оборотился, чтобы в последний раз плюнуть, по обычаю своей веры, как вдруг глаза его встретили стоявшего назади Бульбу. Так и бросились жиду прежде всего в глаза две тысячи червонных, которые были обещаны за его голову; но он постыдился своей корысти и силился подавить в себе вечную мысль о золоте, которая, как червь, обвивает душу жида.

— Слушай, Янкель! — сказал Тарас жиду, который начал перед ним кланяться и запер осторожно дверь, чтобы их не видели, — я спас твою жизнь, — тебя бы разорвали, как собаку, запорожцы — теперь твоя очередь, теперь сделай мне услугу!

Лицо жида несколько поморщилось.

— Какую услугу? если такая услуга, что можно сделать, то для чего не сделать?

— Не говори ничего. Вези меня в Варшаву.

— В Варшаву? как в Варшаву? — сказал Янкель; брови и плеча его поднялись вверх от изумления.

— Не говори мне ничего. Вези меня в Варшаву. Что бы ни было, а я хочу еще раз увидеть его, сказать ему хоть одно слово.

— Кому сказать слово?

— Ему, Остапу, сыну моему.

— Разве пан не слышал, что уже…

— Знаю, знаю все: за мою голову дают две тысячи червонных. Знают же они, дурни, цену ей! Я тебе пять тысяч дам. Вот тебе две тысячи сейчас (Бульба высыпал из кожаного гамана две тысячи червонных), а остальные — как ворочусь.

Жид тотчас схватил полотенце и накрыл им червонцы.

— Ай, славная монета! ай, добрая монета! — говорил он, вертя один червонец в руках и пробуя на зубах. — Я думаю, тот человек, у которого пан обобрал такие хорошие червонцы, и часу не прожил на свете, пошел тот же час в ре ку, да и утонул там после таких славных червонцев?

— Я бы не просил тебя; я бы сам, может быть, нашел дорогу в Варшаву; но меня могут как-нибудь узнать и за хватить проклятые ляхи; ибо я не горазд на выдумки. А вы, жиды, на то уже и созданы. Вы хоть черта проведете; вы знаете все штуки: вот для чего я пришел к тебе! Да и с Варшаве я бы сам собою ничего не получил. Сейчас запрягай воз и вези меня!

— А пан думает, что так прямо взял кобылу, запряг, да и: — эй, ну пошел, сивка! — Думает пан, что можно так, как есть, не спрятавши, везти пана?

— Ну, так прячь, прячь, как знаешь; в порожнюю бочку, что ли?

— Ай, ай! а пан думает, разве можно спрятать его и бочку? Пан разве не знает, что всякий подумает, что к бочке горелка?

— Ну, так и пусть думает, что горелка.

— Как? пусть думает, что горелка? — сказал жид и схватил себя обеими руками за пейсики и потом подняв кверху обе руки.

— Ну, что ж ты так оторопел?

— А пан разве не знает, что Бог на то создал горелку, чтобы ее всякий пробовал? там все лакомки, ласуны: шляхтич будет бежать верст пять за бочкой, продолбит как раз дырочку, тотчас увидит, что не течет, и скажет: «Жид не повезет порожнюю бочку, верно, тут есть что-нибудь! Схватить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить в тюрьму жида!» Потому что все, что ни есть недоброго, все валится на жида; потому что жида всякий принимает за собаку; потому что думают, уж и не человек, коли жид!

— Ну, так положи меня в воз с рыбою!

— Не можно, пан, ей-Богу, не можно! по всей Польше люди голодны теперь, как собаки: и рыбу раскрадут, и пана нащупают.

— Так вези меня хоть на черте, только вези!

— Слушай, слушай, пан! — сказал жид, посунувши обшлага рукавов своих и подходя к нему с растопыренными руками, — вот что мы сделаем: теперь строят везде крепости и замки; из Неметчины приехали французские инженеры, а потому по дорогам везут много кирпичу и камней. Пан пусть ляжет на дне воза, а верх я закладу кирпичом. Пан здоровый и крепкий с виду, и потому ему ничего, коли будет тяжеленько; а я сделаю в возу снизу дырочку, чтобы кормить пана.

— Делай как хочешь, только вези!

И через час воз с кирпичом выехал из Умани, запряженный в две клячи. На одной из них сидел высокий Янкель, и длинные курчавые пейсики его развевались из-под жидовского яломка по мере того, как он подпрыгивал на лошади, длинный, как верста, поставленная на дороге».

 

Гоголевский «Тарас Бульба» отражает Украину того времени, где поляки зверствуют, евреи кровопивствуют, но и казаки в своем разбое ничуть не менее жестоки и свирепы.

 

«Скоро весь польский юго-запад сделался добычею страха. Всюду пронеслись слухи: «Запорожцы! показались запорожцы!» Все, что могло спасаться, спасалось, все подымалось и разбегалось по обычаю этого нестройного, беспечного века, когда не воздвигали ни крепостей, ни замков, а как попало становил на время соломенное жилище свое человек. Он думал: «Не тратить же на избу работу и деньги, когда и без того будет она снесена татарским набегом!» Все всполошилось: кто менял волов и плуг на коня и ружье и отправлялся в полки; кто прятался, угоняя скот и унося, что только можно было унесть. Попадались иногда по дороге и такие, которые вооруженною рукою встречали гостей; но больше было таких, которые бежали заранее. Все знали, что трудно иметь дело с буйной и бранной толпой, известной под именем запорожского войска, которое в наружном своевольном неустройстве своем заключало устройство обдуманное для времени битвы. Конные ехали, не отягчая и не горяча коней, пешие шли трезво за возами, и весь табор подвигался только по ночам, отдыхая днем и выбирая для того пустыри, незаселенные места и леса, которых было тогда еще вдоволь. Засылаемы были вперед лазутчики и рассыльные узнавать и выведывать: где, что и как. И часто в тех местах, где менее всего могли ожидать их, они появлялись вдруг, — и все тогда прощалось с жизнью: пожары обхватывали деревни; скот и лошади, которые не угонялись за войском, были избиваемы тут же на месте Казалось, больше пировали они, чем совершали поход свой Дыбом стал бы ныне волос от тех страшных знаков свирепства полудикого века, которые пронесли везде запорожцы. Избитые младенцы, обрезанные груди у женщин, содранная кожа с ног по колена у выпущенных на свободу, — словом, крупною монетою отплачивали казаки прежние долги.

…А что же Тарас? А Тарас гулял по всей Польше с своим полком, выжег восемнадцать местечек, близ сорока костелов и уже доходил до Кракова. Много избил он всякой шлях ты, разграбил богатейшие земли и лучшие замки; распечатали и поразливали по земле козаки вековые меды и вина, сохранно сберегавшиеся в панских погребах; изрубили и пережгли дорогие сукна, одежды и утвари, находимые в кладовых. «Ничего не жалейте!» — повторял только Тарас. Не уважали козаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц; у самых алтарей не могли спастись они: зажигал их Тарас вместе с алтарями. Не одни белоснежные руки подымались из огнистого пламени к небесам, сопровождаемые жалкими криками, от которых подвигнулась бы самая сырая земля и степовая трава поникла бы от жалости долу. Но не внимали ничему жестокие козаки и, подними:: копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя «Это вам, вражьи ляхи, поминки по Остапе!» — приговаривал только Тарас».

 

…Всколебалась вся толпа. Сначала пронеслось по всему берегу молчание, подобное тому, как бывает перед свирепою бурею, а потом вдруг поднялись речи, и весь заговорил берег:

— Как! чтобы жиды держали на аренде христианские церкви! чтобы ксендзы запрягали в оглобли православных Христиан! Как! чтобы попустить такие мучения на русской земле от проклятых недоверков! чтобы вот так поступали с полковниками и гетманом! Да не будет же сего, не будет!

Такие слова перелетали по всем концам. Зашумели запорожцы и почуяли свои силы. Тут уже не было волнений легкомысленного народа: волновались все характеры тяжелые и крепкие, которые не скоро накалялись, но, накалившись, упорно и долго хранили в себе внутренний жар.

— Перевешать всю жидову! — раздалось из толпы, — пусть же не шьют из поповских риз юбок своим жидовкам! пусть же не ставят значков на святых пасхах! Перетопить их всех, поганцев, в Днепре!

Слова эти, произнесенные кем-то из толпы, пролетели молнией по всем головам, и толпа ринулась на предместье с желанием перерезать всех жидов.

Бедные сыны Израиля, растерявши все присутствие своего и без того мелкого духа, прятались в пустых горелочных бочках, в печках и даже запалзывали под юбки своих жидовок; но казаки везде их находили.

— Ясновельможные паны! — кричал один, высокий и длинный как палка, жид, высунувши из кучи своих товарищей жалкую свою рожу, исковерканную страхом, — ясновельможные паны! слово только дайте нам сказать, одно слово; мы такое объявим вам, что еще никогда не слышали, такое важное, что не можно сказать, какое важное!

— Ну, пусть скажут! — сказал Бульба, который всегда любил выслушать обвиняемого.

— Ясные паны! — произнес жид, — таких панов еще никогда не видывано, ей-Богу, никогда! таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете! — Голос его замирал и дрожал от страха. — Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те что арендаторствуют на Украине! ей-Богу, не наши! те совсем не жиды, то черт знает что; то такое, что только поплевать на него, да и бросить! Вот и они скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?

— Ей-Богу, правда! — отвечали из толпы Шлема Шмуль в изодранных ермолках, оба бледные, как глина.

— Мы никогда еще, — продолжал длинный жид, — и снюхивались с неприятелями, а католиков мы и знать и, — хотим: пусть им черт приснится! мы с запорожцами как братья родные…

— Как? чтобы запорожцы были с вами братья? — произнес один из толпы. — Не дождетесь, проклятые жиды! В Днепр их, панове, всех потопить, поганцев!

Эти слова были сигналом. Жидов расхватали по рукам и начали швырять в волны. Жалобный крик раздался со всех сторон; но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались на воздухе.

 

Бортко сохранил только польские зверства, добавив к ним еще и отсутствовавшую в первоисточнике расправу над женой Бульбы, а по части казаков и евреев оказался политкорректен до омерзения. Запорожцы не убивают ни женщин, ни детей, ни евреев, ни польских обывателей, ограничиваясь лишь сожжением пустых польских усадеб и разгромом еврейских лавочек, а евреи никого не спаивают и не разоряют. Отцензурирована в фильме и роль православного духовенства, что приводит к абсурдному провалу в сюжете. Только что мы слышим, как запорожцы разгромили польское войско гетмана Потоцкого, и вдруг выясняется, что, кроме небольшого отряда Бульбы, против ляхов никого нет. Куда остальные делись-то? А вот куда:

 

«Когда вышли навстречу все попы в светлых золотые ризах, неся иконы и кресты, и впереди сам архиерей с крестом в руке и в пастырской митре, преклонили козаки вес свои головы и сняли шапки. Никого не уважили бы они на ту пору ниже самого короля, но против своей церкви христианской не посмели и уважили свое духовенство. Согласился гетьман вместе с полковниками отпустить Потоцкого, взявши с него клятвенную присягу оставить на свободе все христианские церкви, забыть старую вражду и не наносить никакой обиды козацкому воинству. Один только полковник не согласился на такой мир. Тот один был Тарас. Вырвал он клок волос из головы своей и вскрикнул: — Эй, гетьман и полковники! не сделайте такого бабьего дела! не верьте ляхам: продадут псяюхи!..

Когда же полковой писарь подал условие и гетьман приложил свою властную руку, он снял с себя чистый булат, дорогую турецкую саблю из первейшего железа, разломил ее надвое, как трость, и кинул врозь, далеко в разные стороны оба конца, сказав:

— Прощайте же! Как двум концам сего палаша не соединиться в одно и не составить одной сабли, так и нам, товарищи, больше не видаться на этом свете. Помяните усе прощальное мое слово (при сем слове голос его вырос, подымался выше, принял неведомую силу, — и смутились все от пророческих слов): перед смертным часом своим вы вспомните меня! Думаете, купили спокойствие и мир; думаете, пановать станете? Будете пановать другим панованьем: сдерут с твоей головы, гетьман, кожу, набьют ее зречаною половою, и долго будут видеть ее по всем ярмаркам! Не удержите и вы, паны, голов своих! Пропадете в сырых погребах, замурованные в каменные стены, если вас, как баранов, не сварят всех живыми в котлах!

— А вы, хлопцы! — продолжал он, оборотившись к своим, — кто из вас хочет умирать своею смертью — не по запечьям и бабьим лежанкам, не пьяными под забором у шинка, подобно всякой падали, а честной, козацкой смертью — всем на одной постеле, как жених с невестою? Или, может быть, хотите воротиться домой, да оборотиться в недоверков, да возить на своих спинах польских ксендзов?

— За тобою, пане полковнику! За тобою! — вскрикнули все, которые были в Тарасовом полку; и к ним перебежало немало других.

— А коли за мною, так за мною же! — сказал Taрас надвинул глубже на голову себе шапку, грозно взглянул всех остававшихся, оправился на коне своем и крикнул своим: — Не попрекнет же никто нас обидной речью! А ну — гайда, хлопцы, в гости к католикам!

И вслед за тем ударил он по коню, и потянулся за ним табор из ста телег, и с ними много было козацких конников и пехоты, и, оборотясь, грозил взором всем остававшимся, и гневен был взор его. Никто не посмел остановить их. Ввиду всего воинства уходил полк, и долго еще оборачивался Тарас и все грозил.

Смутны стояли гетьман и полковники, задумалися все и молчали долго, как будто теснимые каким-то тяжелым предвестием. Недаром провещал Тарас: так все и сбылось, как он провещал. Немного времени спустя, после вероломного поступка под Каневом, вздернута была голова гетьмана на кол вместе со многими из первейших сановников».

 

Как видите, у Гоголя православное духовенство помешало запорожцам добить врагов и тем самым обрекло немало казаков на мучительную смерть! Но что сказала бы Московская патриархия, появись такое непотребство на экранах? Как отреагировали бы профинансировавшие фильм российские власти, предстань казаки грабителями и садистами? Какие меры предприняло бы могущественное еврейское лобби, появись в кадре запустение украинской деревни от Янкеля с соплеменниками?

Бортко решил угодить им всем, оттянувшись на поляках, от которых никак не зависит, но на величественныи эпос Гоголя его политкорректный боевичок похож не больше, чем лягушка на Змея-Горыныча.