Девочка с персиками

Валентин Александрович в детстве совсем не знал домашнего уюта. Его отец, композитор, был целиком занят музыкой, а юная матушка больше общалась со своими питерскими друзьями, нежели с сыном. Они приходили в квартиру Серовых небрежно одетые, много и громко говорили, много курили и вообще вели себя бесцеремонно.

Тоше, как звали его в семье, исполнилось шесть лет, когда отец умер. Матушка уехала в Мюнхен оканчивать прерванное замужеством музыкальное образование, а сына отправила к приятельнице на хутор. На хуторе была организована земледельческая интеллигентская коммуна с не совсем понятной целью, но предположительно участники ее, шестеро взрослых и один ребенок –– Тоша Серов, должны были стать пионерами будущего.

Мужчины и женщины носили одинаковую одежду, ели одинаковую пищу, купались тоже все вместе –– стыд полагался несуществующим. Были установлены строгие трудовые обязанности, в том числе и по дому. Тоше вручили липкую от жира тряпицу, и он мыл посуду.

Обнаружив у него склонности к рисованию, ему купили краски: человек будущего должен быть гармоничным. Но когда, увлекшись рисованием лошадок и оленей, ребенок забыл о посуде, у него изорвали рисунки. Тоша возненавидел коммуну! На его счастье, через год она развалилась.

Мать забрала его в Мюльталь близ Мюнхена, оставила на попечение художника Кёппинга, а сама уехала в Рим. Потом Тоша Серов жил у Репина, который в ту пору находился в Париже. Потом матушке захотелось назад в Россию.

Десятилетнего сына Валентина Семеновна привезла в Абрамцево к Мамонтовым, с которыми познакомилась за границей. Мальчик уже хорошо рисовал: Илья Ефимович Репин много вложил в него и многому обучил. Семья Мамонтовых была доброй, к Тоше отнеслись как к родному, и скоро их дом стал домом Серова. Он жил там месяцами. Он там озорничал вместе с молодыми Мамонтовыми и даже больше их. Болел очень опасно и очень долго, и Елизавета Григорьевна Мамонтова ухаживала за ним, лишившись сна, так, как если бы это был ее родной сын. Через много лет, когда Елизавета Григорьевна умерла, Серов, этот суровый человек, исступленно рыдал над ее могилой. И, не любивший позы и фразы, впервые сказал тогда: «Смерть любимого человека железным обручем сжимает голову».

Осенью 1880 года Валентин Серов стал вольнослушателем Петербургской Академии художеств. Учитель его, Чистяков, был жёсток. Воспитавший Репина, Врубеля и других живописцев, он требовал подчиняться ему беспрекословно. Воочию умудрялся доказать ученикам их бессилие перед натурой, заставлял рисовать детские кубики, подвергая насмешливой беспощадной критике каждый неточный штрих.

Пять лет Валентин Александрович жил в Петербурге, наезжая летом в Москву и в Абрамцево, где познакомился и навсегда подружился с художником Константином Коровиным.

Константин Алексеевич писал декорации для Частной оперы Саввы Мамонтова, был, как декоратор, нов, оригинален, и нажил немало врагов среди художников и артистов. Попутно, не придавая, казалось, большого значения, писал яркие впечатляющие картины. Легкий на подъем, влюбленный в жизнь, безалаберный и безумно талантливый. «Более симпатичного, более русского человека со всеми его достоинствами и недостатками, я не знаю», –– говорил о нем князь Щербатов.

Внешний вид Коровина порой изумлял окружающих: белая рубашка лезла куда-то к горлу, собираясь в «жабо», и Серов называл его «паж Медичи». У них была общая мастерская в Москве, работали, не мешая друг другу, только изредка Валентин Александрович делал замечания Коровину, и тот чутко к ним прислушивался: художественный вкус Серова был безупречен.

Летом 1887 года Валентин Серов отправился в Италию, откуда писал Елизавете Григорьевне Мамонтовой: «Да, есть что посмотреть, — нет, вернее, изучать; посмотреть –– этого мало».

Переполненный впечатлениями, вернувшись в Москву, он прямо с поезда помчался в Абрамцево. Он словно боялся растерять где-то по пути, охватившую его жажду работать. Такого творческого порыва Серов еще никогда не испытывал.

Случилось, что после обеда хозяева разошлись, в столовой остались только Верочка Мамонтова и Валентин Александрович. Веруша болтала о каких-то пустяках –– они были большими друзьями: двенадцатилетняя девочка и хмурый художник. Впрочем, в обществе Веры и ее сестры Серов никогда не был хмурым, он мог носиться с ними по саду, затевать проказы, –– он был их любимцем.

Валентин Александрович молча слушал Верочкину болтовню, и вдруг сказал, что хочет написать ее портрет.

Вера не соглашалась: знала, как долго художники пишут портреты. Серов настаивал, хотя все зависело от Веры –– она имела диктаторскую власть: ее «я хочу», «я не хочу» было для всех законом.

Больше двух месяцев писал Серов портрет Веры Мамонтовой, мучился, что заставляет девочку отрываться от игр. Портрет был закончен только в начале сентября.

За окнами осень. Первый осенний холодок, а в комнате –– румяные персики, и обаятельная девочка с летним загаром на щеках. Кажется, она только что вбежала и, едва переведя дыхание, уселась за стол, чтобы милый Антоша окончил, наконец, картину. Она и не подозревает, с каким трепетом много лет спустя сотни, тысячи людей будут смотреть на нее и на ее скатерть –– удивительную скатерть Верочкиной работы, на которой расписывались величайшие люди России, а Веруша потом вышивала эти автографы шелком.

Портрет Верочки –– «Девочка с персиками» привел в восторг всех, кто жил в то время в Абрамцеве. Это было невероятно, почти волшебство. Конечно, никто не сомневался в художественном даровании Серова, но такой взлет!

Когда у художника спрашивали, как это произошло, он только пожимал плечами: «Следовал натуре, не мудрствуя лукаво». Он отказался от схем, прививаемых Академией; более того, пошел наперекор, не замыкая мир в рамках картины. Впервые –– свет из-за спины, впервые –– поза, в какой никогда не сажали художники позирующего человека, впервые –– обстановка выхвачена из комнаты, даже из двух, а не расставлена преднамеренно. И получилось естественно, жизненно и свежо.

Картина была выставлена в Москве. Художник Нестеров написал своей сестре в Уфу: «Из картин и портретов на выставке самый значительный –– это портрет, писанный Серовым с Верушки Мамонтовой. Вышла чудная вещь, которая в Париже сделала бы имя художника очень известным, но у нас подобное явление немыслимо: примут за помешанного и уберут с выставки –– настолько это ново и оригинально».

И все-таки именно с этой картины началась слава Валентина Александровича, как художника-портретиста. Именно с этой картины он почувствовал силу своего дара. Он понял, что нашел главное для себя –– равновесие между двумя началами: эмоциональным и интеллектуальным, между сердцем и умом, –– ту линию, которая являет собой полную гармонию этих двух начал.

В 1890 году по заданию Павла Михайловича Третьякова Серов и Коровин принялись за большую работу «Христос, идущий по водам» –– для церкви мануфактурной фабрики в Костроме. Серов писал фигуру Христа, Коровин –– небо и воду. Религиозная живопись не была им близка, и «Христос, идущий по водам» шел, словно по паркету гостиной.

Но тут помог Михаил Александрович Врубель, тоже работавший в их мастерской. Сначала сказал, что всегда так выходит, если заказ получают «чёрт знает кто», потом взял картон, за полчаса написал акварелью Христа, и так написал, как будто он долгие месяцы обдумывал идею, композицию и все детали этой вещи. Оба художника были изумлены и подавлены тем, что произошло на их глазах. Серов потом говорил: «Врубель шел впереди всех, и до него было не достать».

Картину писали два месяца, справились с ней замечательно, но жизнь в Костроме была скучной. Из окна фабрики, где была мастерская художников, открывалась прилегающая улица с кабаками. По выходным рабочие напивались, и Валентин Александрович вздыхал: «Однако, какая же тоска –– людская жизнь».