Глава 1. Профессиональный контрреволюционер

В борьбе с мировой революцией

 

Начать я предлагаю со сталинской внешней политики. В ней отчетливее всего проявился его консерватизм, который не следует путать с ретроградст­вом. На международной арене он выразился в категорическом нежелании “бороться за коммунизм во всемирном масштабе”. Само коммунистическое движение рассматривалось Сталиным сугубо прагматически — как орудие геополитического влияния России. Во внешней политике сталинское неприя­тие революционного нигилизма и радикализма заметно более чем где бы то ни было.

Еще в 1918 году Сталин публично выражал свое скептическое отношение к пресловутой “мировой революции”. Во время обсуждения вопроса о мирном соглашении с немцами он заявил: “...Принимая лозунг революцион­ной войны, мы играем на руку империализму... Революционного движения на Западе нет, нет фактов, а есть только потенция, а с потенцией мы не можем считаться”.

Свой скепсис Иосиф Виссарионович сохранил и во время похода на Польшу (1920 год). И он же, один-единственный во всем Политбюро, не верил в возможность “пролетарской революции” в Германии, которую советские вожди хотели осуществить в 1923 году. В письме к Зиновьеву он замечал: “Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадет, а коммунисты подхватят, они провалятся с треском. Это “в лучшем” случае. А в худшем случае — их разобьют вдребезги и отбросят назад... По-моему, немцев надо удерживать, а не поощрять”. И не случайно, что именно Сталин возглавил в 20-е годы разгром левой оппозиции, которая зациклилась на мировой революции.

На протяжении всех 30-х годов, будучи уже лидером мирового комму­низма, Сталин навязывал западным компартиям оборонительную тактику. Западные коммунисты всегда были нужны ему как проводники советского влияния, но не в качестве революционизирующей силы. В 1934 году в Австрии (февраль) и Испании (октябрь) вспыхнули мощные рабочие восстания, в которых приняли участие и тамошние коммунистические партии. Сталин этим восстаниям не помог вообще ничем — ни деньгами, ни оружием, ни инструк­торами.

Сталин не верил в революционные устремления европейского пролетариата. Известный деятель Коминтерна Г. Димитров рассказывает в своих дневни­ковых записях об одной примечательной встрече со Сталиным, состоявшейся 17 апреля 1934 года. Димитров поделился с вождем своим разочарованием: “Я много думал в тюрьме, почему, если наше учение правильно, в решающий момент миллионы рабочих не идут за нами, а остаются с социал-демократией, которая действовала столь предательски, или, как в Германии, даже идут за национал-социалистами”. Сталин объяснил этот “казус” следующим образом: “Главная причина — в историческом развитии, в исторических связях европейских масс с буржуазной демократией. Затем, в особенном положении Европы — европейские страны не имеют достаточно своего сырья, угля, шерсти и т. д. Они рассчитывают на колонии. Рабочие знают это и боятся потерять колонии. И в этом отношении они склонны идти вместе с собст­венной буржуазией. Они внутренне не согласны с нашей антиимпериа­листи­ческой политикой”.

Весьма поучительно обратиться к событиям, предшествовавшим советско-финской войне 1939—1940 года. Ее довольно часто считают проявлением сталинской агрессивности, указывая на сам факт территориальных претензий Москвы. Но мало кто знает, что до начала официальных переговоров с Финляндией Сталин вел с этой страной переговоры неофициальные, тайные.

Документы, подтверждающие это, содержатся в архиве Службы внешней разведки. Не так давно они были опубликованы в 3-м томе “Очерков истории внешней разведки”. Архивные материалы повествуют о том, как еще в 1938 году Сталин поручил разведчику Б. А. Рыбкину установить канал секретных контак­тов с финским правительством. (В самой Финляндии Рыбкина знали как Ярцева. Он занимал должность второго секретаря советского посольства.)

Финны согласились начать тайные переговоры. Через министра ино­стран­ных дел Таннера Рыбкин-Ярцев сделал правительству Финляндии следующее предложение: “...Москву удовлетворило бы закрепленное в устной форме обязательство Финляндии быть готовой к отражению возможного нападения агрессора и с этой целью принять военную помощь СССР”. То есть советское руководство всего лишь хотело, чтобы финны стали воевать, если на них нападут, да еще и приняли бы советские военные поставки. Сталин очень опасался, что Финляндию захватит Германия, ведь советско-финская граница пролегала в 30 километрах от Ленинграда.

Но гордые финны отказались от этого заманчивого предложения. И только тогда Сталин выдвинул территориальные претензии, причем обязался ком­пен­сировать потерю Финляндией земель большими по размеру террито­риями Советской Карелии.

Не помешает коснуться предвоенной политики СССР в отношении Прибал­тики. Здесь тоже полно разных мифов. Считается, что Сталин с самого начала ставил своей целью коммунизацию балтийских республик. Между тем факты опять свидетельствуют против мифов.

На первых порах СССР хотел только одного — чтобы прибалтийские правительства согласились на размещение советских войск. Маршал А. И. Мерецков, бывший в то время командующим Ленинградского военного округа, вспоми­нает об одном показательном инциденте. Ему понадобилось построить укрепления на одном из участков эстонской земли. Он взял разрешение у эстонского правительства, а также получил согласие местного помещика, на чьей территории планировалось строить укрепления. Но инициативу Мерец­кова категорически не одобрили в Москве, и он подвергся резкой критике В. М. Молотова.

Ситуация изменилась к лету 1940 года. Немцы в течение рекордно корот­кого срока подмяли под себя Данию, Норвегию, Голландию и Бельгию. Выяснилось, что маленькие государства не способны хоть как-то сдерживать напор немецкой военной машины. Кроме того, в прибалтийских странах резко активизировались антисоветские элементы, которые стали готовить фашистский путч. Тогда руководство СССР потребовало от стран Прибалтики создать правительства, способные в случае агрессии оказать сопротивление и поддержать СССР. Первоначально в новых правительствах коммунисты составляли меньшинство. В правительстве Эстонии вообще не было ни одного коммуниста. Лишь после выборов, состоявшихся в июле 1940 года, СССР взял курс на советизацию Прибалтики. Очевидно, Сталина воодушевил тот успех, который одержали на них просоветские, левые силы.

Архитектор послевоенной стабильности

Еще не окончилась Вторая мировая война, когда Сталин встретился с лидером Французской компартии Морисом Торезом. Это произошло 19 ноября 1944 года. Во время беседы Сталин покритиковал французских товарищей за неуместную браваду. Соратники Тореза хотели сохранить свои вооруженные формирования, но советский лидер им это решительно отсоветовал. Он дал указание не допускать столкновений с Шарлем де Голлем, а также активно участвовать в восстановлении французской военной промыш­ленности и вооруженных сил.

Какое-то время ФКП держалась указаний Сталина. Но склочная марксистская натура все же не выдержала, и 4 мая 1947 года фракция коммунистов проголосовала в парламенте против политики правительства П. Рамадье, в которое, между прочим, входили представители партии. Премьер-министр резонно обвинил коммунистов в нарушении принципа правительственной солидарности, и они потеряли важные министерские портфели. Сделано это было без всякого согласования с Кремлем, который ответил зарвавшимся бунтарям раздраженной телеграммой Жданова: “Многие думают, что французские коммунисты согласовали свои действия с ЦК ВКП(б). Вы сами знаете, что это неверно, что для ЦК ВКП(б) предпринятые вами шаги явились полной неожиданностью”.

Сталин предостерегал коммунистов Греции против обострения отношений с правительством. Но они вождя не послушали и подняли восстание. Тогда Сталин отказал в поддержке коммунистическим повстанцам. Более того, он упорно настаивал на прекращении ими вооруженной борьбы. В феврале 1948 года на встрече с лидерами Югославии и Болгарии Сталин сказал прямо: “Восстание в Греции нужно свернуть как можно быстрее”. В конце апреля того же года повстанцы уступили и пошли на мирные переговоры с прави­тельством.

Именно Сталин не допустил создания коммунистической Балканской Федерации, вызвав тем самым упреки И. Б. Тито, который обвинил генералиссимуса в измене большевистским идеалам.

Сталин был готов отказаться от идеи строительства социализма в Восточной Германии и предложил Западу создать единую и нейтральную Германию — по типу послевоенной Финляндии. В марте-апреле 1947 года на встрече четы­рех министров иностранных дел (СССР, США, Англии, Франции) В. М. Молотов показал себя решительным поборником сохранения национального единства Германии. Он предложил сделать основой ее государственного строительства положения конституции Веймарской республики.

Сталин советовал коммунистам Западной Германии отказаться от слова “коммунистическая” в названии своей партии и объединиться с социал-демократами (данные предложения зафиксированы в протоколе встречи с руководителями Восточной Германии В. Пиком и О. Гротеволем, состоявшейся 26 марта 1948 года). И это несмотря на огромную нелюбовь вождя к социал-демократии во всех ее проявлениях!

Сталин спустил на тормозах коммунизацию Финляндии, угроза которой была вполне реальной. Тамошние коммунисты заняли ряд ключевых постов, в том числе и пост министра внутренних дел, и тихой сапой уже начали расправу над своими политическими противниками. Но из Москвы пришло указание прекратить “революционную активность”.

Кстати сказать, Сталин далеко не сразу пошел на установление коммунистического правления в странах Восточной Европы. В 1945—1946 годах он видел их будущее в создании особого типа демократии, отличающейся как от советской, так и от западной моделей. Сталин надеялся, что социалистические преобразования в этих странах пройдут без экспроприации средних и мелких собственников. В мае 1946-го на встрече с польскими лидерами Сталин заявил, что демократия может стать народной, национальной и социалистической тогда, когда устранена лишь крупная буржуазия, превра­щающая “свободные выборы” в фарс, основанный на подкупе политиков и избирателей.

Но усиление конфронтации с Западом (по вине последнего), а также выбор многими несоциалистическими политиками Восточной Европы сугубо прозападной ориентации подвигли Сталина взять курс на установление там господства коммунистических партий. Весьма возможно, что Сталин не­сколько поторопился с коммунизацией Восточной Европы, однако это его решение диктовалось накалом геополитического противостояния.

Не желая посягать на европейские зоны влияния Запада, Сталин в то же время был непреклонен в решимости создать свою зону влияния на Востоке. Он поддержал коммунистических повстанцев Мао Цзэдуна, доведя дело до провозглашения в 1949 году Китайской Народной Республики. Но, опять-таки, поддержку оказали не сразу. Весной 1946 года Сталин вывел советские войска из Манчжурии, что противоречило пессимистическим прогнозам американских военных. Вообще, Сталин долгое время не разрушал мосты даже после провокаторской речи Черчилля в Фултоне.

Сталин и трагедия Октября

В принципе сталинская внешняя политика была почти идеальной. Любой шаг “влево” или “вправо” грозил либо впадением в троцкистский авантюризм, либо сдачей всех государственных позиций. Сталин не подчинялся Западу, но и не шел с ним на революционный конфликт. Он выступал, выражаясь по-современному, за многополярный мир. Многополярный не только в цивилизационном, но и в идеологическом отношении. Данный курс следует считать продолжением курса внутриполитического. Выше говорилось о том, что сталинское неприятие революционного нигилизма было заметнее во внешней политике. Заметнее — да, но это вовсе не значит, что во внутренней политике Сталин был более авантюристичен. Просто во внутриполитической сфере сталинский курс встретил самое ожесточенное сопротивление революционеров из ленинско-троцкистской гвардии, что и предопределило многие откаты “влево”.

Внутри страны Сталин также являл собой тип консервативного политика.

Существует довольно распространенное мнение, согласно которому Сталин отказался от революционного нигилизма и встал на государственно-патриотические позиции только в 30-е годы — из прагматических соображений. Дескать, он исходил из того, что скоро наступит война, которую не выиграешь под левацкими, интернационалистическими лозунгами. Отсюда и его эволюция. Однако факты эту концепцию опровергают. Сталин был национальным патриотом и творческим консерватором еще в 1917 году.

В первые месяцы после Февральской революции Сталин был против перерастания буржуазной революции в революцию социалистическую (свою точку зрения он изменил только после возвращения Ленина). В марте-апреле на подобных позициях стояло почти все высшее партийное руководство, находящееся в России. Подобно лидерам правого крыла российской социал-демократии, оно не считало необходимым брать курс на перерастание буржуазной революции в революцию социалистическую. Оно также было против поражения России в войне.

Но Сталин все же занимал особую позицию. Он осознавал, насколько можно дискредитировать себя поддержкой правительства либеральных болтунов, которые разваливают страну и во всем оглядываются на своих англо-французских покровителей. Согласно ему, надо было поддерживать “временных” лишь там, где они, вольно или невольно, проводят преобразования, необходимые для России.

В марте 1917 года Сталин впервые открыто декларировал приверженность русскому национальному патриотизму. Будущий строитель (правильнее сказать — реставратор) великой державы выступал за руководящую роль русского народа в революции, против интернационализма, который потом дли­тельное время осуществлялся за счет стержневого народа России. В статье “О Советах рабочих и солдатских депутатов” он обращался с призывом: “Солдаты! Организуйтесь и собирайтесь вокруг русского народа, единственного верного союзника русской революционной армии”.

Ещё один важный пункт сталинской программы того периода составляют его специфические взгляды на советы. Как известно, после победы Фев­ральской революции в Петрограде и других регионах стали возникать Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Но общенационального, все­российского Совета так и не возникло. По сути, деятельностью других советов руководил Петроградский Совет, бывший собранием столичных левых политиков, не всегда точно учитывающих интересы трудового населения столь огромной страны. Формально над советами возвышался их съезд, то есть общенациональный орган, однако он созывался время от времени и не был постоянно действующей структурой, способной конкурировать со столичными политиками, которые были рядом с центральной властью.

Если бы советы имели свой общенациональный, постоянно действующий орган, то в России возникло бы действительно народное представительство, свободное от буржуазного парламентского политиканства западного типа (выборы могут быть свободными только тогда, когда нет ни бюрократического диктата, ни подкупа избирателей крупными капиталистами). Оно сочеталось бы с мощной правительственной, исполнительной вертикалью, но не подавлялось бы ею.

Так вот, Сталин предлагал российским революционерам именно этот вариант. В двух своих мартовских статьях “О войне” и “Об условиях победы русской революции” он выступит за создание органа под названием Всероссийский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Тогда проект Сталина, предполагавший установление реального советовластия, был отвергнут как “правыми” сторонниками Каменева, так и “левыми” приверженцами Ленина. К чему это привело — известно. Позже Сталин еще попытается снова вернуться к своему мартовскому проекту. Во время конституционной реформы 1936 года на месте громоздкой системы съездов Советов будет создан Верховный Совет страны. Однако на этот раз советовластия не получилось, несмотря на все старания вождя. О причинах этого будет сказано позже.

Различия между подходами Сталина и Ленина прямо-таки бросаются в глаза после сравнения двух вариантов воззвания партии большевиков, опубликованных 10 июня в “Солдатской правде” и 17 июня в “Правде”. Первый принадлежит Сталину, второй, отредактированный, Ленину. В сталинском тексте написано: “Дороговизна душит население”. В ленинском: “Дороговизна душит городскую бедноту”. Разница налицо. Сталин ориентируется на весь народ, имея в виду общенациональные интересы, тогда как Ленин апеллирует к беднейшим слоям, пытаясь натравить их на большинство.

Сталин желает: “Пусть наш клич, клич сынов революции, облетит сегодня всю Россию...”. Ленин расставляет акценты по-иному: “Пусть ваш клич, клич борцов революции, облетит весь мир...”. Как заметно, Сталин мыслит патриотически, в общенациональном масштабе, Ленин — космополитически, в общемировом. Показательно, что у Ленина дальше следует абзац, отсутствующий в тексте Сталина. В нем говорится о классовых “братьях на Западе”.

Сталин в своем варианте воззвания вновь говорит о “Всероссийском Совете”, Ленин же поправляет его, говоря о советах.

В сентябре, по горячим следам корниловского мятежа, Сталин написал статью. В ней он обрушился на англо-французских покровителей кадетствующего генерала. Примечательно, что для характеристики заграничных манипу­ляторов им используется слово “иностранцы”. Ленин и другие большевики больше писали об “империалистах”, используя классовый подход. Для Сталина же эти империалисты являлись в первую очередь внешним врагом, который, как и встарь, пытается ослабить Россию.

Почти через месяц после Октябрьского переворота, 20 ноября, Сталин на заседании Совнаркома предложил не разгонять Учредительное собрание, а просто оттянуть его открытие. Он хотел найти некий компромисс между сторонниками Советов и парламентаризмом западного образца. Он отлично понимал, что большая часть крестьянства и мелкая городская буржуазия идут за эсерами и меньшевиками, которые настаивают на верховенстве Учредительного собрания (выборы это великолепно продемонстрировали). Противопоставить себя этому громадному большинству означало развязать жесточайший конфликт. И Сталин этого конфликта опасался. В отличие от большевистской верхушки и Ленина, которые на упомянутом заседании правительства приняли решение разогнать “учредилку”. По сути дела, этот авантюристический шаг и вызвал гражданскую войну.

Так как же после всего этого относиться к Сталину, которого большинство считает деспотом, хорошим или плохим, но все равно — деспотом? Сталин предложил объединить советы в постоянно действующий всероссийский “парламент”, то есть создать реальное народное представительство, независимое от диктатуры исполкомов. Это как, деспотизм? Сталин высказался против разгона Учредительного собрания, которое вызвало гражданскую войну и “красный террор”. Это что, тоже деспотизм? Сталин был против штурма мятежных кронштадтцев, тех же самых рабочих и крестьян в матросской форме, возмущенных продразверсткой. И это опять — деспотизм? Да если бы большевики приняли некоторые предложения этого “деспота”, удалось бы избежать пролития крови миллионов. Да и самого “Большого террора” 1937—1938 годов не было бы. Ведь ясно же, что он был бы невозможен без того озверения, к которому страна привыкла в ходе гражданской войны.

Возникает вопрос: не делаю ли я из Сталина либерала? Нет, не делаю. К счастью, он таковым не был. По ряду вопросов вождь занимал либеральную позицию, а по ряду других проявлял себя жестким государственником и централистом. Как, например, по вопросу о создании Союза Советских Республик. Тогда либералом показал себя именно Ленин, требующий огромных прав для республик (в частности, права на выход). Зато Ильич был гораздо более жесток по отношению к Учредительному собранию или кронштадтским повстанцам. Он вообще критиковал Сталина за излишнюю мягкотелость по отношению к врагам и очень хвалил Троцкого с его методами расстрела каждого десятого в отступившей красноармейской части. Ленин всячески защищал Троцкого от обвинений в жестокости, утверждая, что Лев Давидович пытается превратить диктатуру пролетариата из “киселя” в “железо”.

В свое время я очень сильно удивлялся тому, что наши либеральные и демократические обличители коммунизма основной огонь своей критики направляли и направляют именно против Сталина. Ленину, конечно, тоже достается, но не столь сильно. Главный демон — именно Сталин. Помнится, как в середине 90-х годов Г. А. Зюганов решил процитировать отрывок из сталинской речи на XIX съезде. Так гневу телеобозревателя Е. Киселева не было предела. Дескать, вот наконец-то Зюганов окончательно показал свое тоталитарное лицо!

Как же так? Ведь именно Ленин был основателем большевистской системы. И он был гораздо жестче Сталина, при нем погибло намного больше людей. Почему же большая часть шишек достается Сталину? А все очень просто. Сталин выволок на своем хребте великую державу и сделал ее сверхдержавой. А либералам нужно, чтобы Россия стала всего лишь частью Запада, войдя туда на правах прилежного ученика. Вот они и не могут простить Сталину изменение траектории движения России в конце 20-х годов. Проживи Ленин чуть подольше или приди к власти какой-нибудь действи­тельно “верный ленинец”, страна бы просто не выдержала груза коммунисти­ческой утопии. Она бы сломалась, а “добрые” дяденьки с Запада подобрали осколки и склеили бы что-нибудь нужное себе. Вроде ночного горшка...