Глава 3.
Жизнь на фронте в обороне

Я — лейтенант

В этой части книги в моих фронтовых и тыловых воспоминаниях очень мало описания боев — мой соавтор почти все эти эпизоды вывел во вторую часть книги — «Обе стороны медали». А в этой первой части осталось описание не всей войны, а по большей части только ее быта — это не война, а всего лишь жизнь на войне. На наш с соавтором взгляд, в подавляющей части мемуаров фронтовому и тыловому быту уделено очень мало места, и в результате часто создается впечатление, что советские солдаты — это что-то вроде ангелов, которые не пьют, не едят и до ветру не ходят И у них никогда не бывает не только такой потребности, как, к примеру, написать документ или письмо, но и вшей уничтожать им нет необходимости. У читателей может сложиться впечатление, что я очень много места уделяю еде, но хотел бы сказать, что в немецкой армии ей придавалось столь большое значение, что немецкая военная поговорка «Армия марширует брюхом» для немецкого командования была чем-то вроде святой заповеди. Так разве не интересно узнать, что и как случалось поесть советскому солдату?  

Но вернемся снова в стены нашей казармы, точнее, на плац перед ней. Напутственных речей командования училища никаких не было, как не было и их самих. Не было и командира батальона и командира роты. Многие из них были откомандированы в действующую армию. Нас построили в последний раз по ранжиру и тихо повели строем через проходную затемненными улицами к железнодорожному вокзалу. Была полночь, стояли морозы, прохожих на улицах не было. Соблюдалась военная светомаскировка. Мы шли вольным шагом через весь город, который мы за время учебы так и не узнали, ибо увольнений не давали. Немногие из нас побывали только в гарнизонном карауле или патрулями на улицах города. На тротуарах иногда стояли военные парные патрули из курсантов нашего первого и второго пехотных, училища связи и Пограничного училища войск НКВД. Один из патрульных назвал мою фамилию и подбежал к последней шеренге. Это был курсант-связист, бывший секретарь райкома комсомола Хатукаев из аула Эрсакон. Мы хорошо знали друг друга по последней моей работе до армии. С началом войны он был призван и направлен курсантом училища связи. На ходу он кратко рассказал о себе, я сообщил ему о выпуске и о том, что еду на фронт. (Спустя много лет, когда я уже был три года на пенсии, оказался в его родном ауле и мы тепло встретились. Вспомнили ту ночную встречу и рассказали друг другу о своей жизни. Воевал он в прославленной дивизии Румянцева и закончил войну командиром батальона связи в этом соединении. После войны вскоре уволился, якобы по семейным обстоятельствам, а фактически, скорее всего, за пристрастие к «зеленому змию», так как работал он всего лишь экспедитором в организации «Сельхозтехника».) Проходя по пустынным улицам, я вспомнил единственный организованный предвоенный выход нашего батальона в выходной день в городскую оперетту, где давался шефский спектакль «Свадьба в Малиновке». Роты поочередно пели в строю походные песни. Наша рота исполнила популярную тогда песню: «Эх, махорочка-махорка,/ Подружились мы с тобой./ Вдаль глядят дозоры зорко,/ Мы готовы в бой, мы готовы в бой». О том, какой была наша боеготовность в то время, показали события первых дней вражеского нападения.  

Пятая рота замечательно исполняла в строю «Марш физкультурников», в котором были такие начальные слова: «Страна молодая, Отчизна родная, цвети, улыбайся и пой./ В огне мы родились, в борьбе закалились, идем и цветем мы с тобой». Потом всем строем подхватывался припев: «Порой чудесною, проходим с песнею, мы физкультурники — страны своей сыны./ Чуть грянет, кличь: «На бой!» — и все готовы в час любой./ Мы все пойдем в поход, за край любимый наш, за весь народ./ Посмотри, как цветет без края, вся в сиянии страна родная...» и т. д. и т. п. Должен сказать, что слов патриотизма и пафоса было слишком много, но музыка этого марша была выше всяких похвал! После войны по радио я слышал эту песню очень редко и позабыл ее слова. Наша рота в самом начале взяла на «вооружение» только что сложенную в 1940 году новую песню, в которой были такие слова: «Враг, подумай хорошенько,/ Прежде чем идти войной./ Наш нарком товарищ Тимошенко/ — Сталинский народный маршал и герой...» Странное дело, что мы пели ее даже первые два месяца после начала войны, но ни один из огромного аппарата политработников, политруков и комиссаров даже помыслить не мог о содержании этих слов. Только наш ротный командир, старший лейтенант Фоменко, спустя два месяца вник в содержание слов, остановил роту при возвращении со стрельбища и разразился матерщиной примерно такими словами: «Вы думаете, что поете, уже оставлен Минск и Смоленск, половина Украины. А вы: «Подумай хорошенько». Уже подумал»...

Видимо, с нами ехали выпускники и первого батальона, так как весь поезд был занят военными. Неожиданно в одном вагоне с нами оказался бывший наш старшина роты. Он уже возвращался из госпиталя снова на фронт. Его провожала жена. Мы пытались расспросить его о делах на фронте, но он больше отмалчивался и не шел на откровенный разговор. Невольно подумалось: значит, не-утешительные вести с фронта, если видавший виды на Карельском перешейке сержант, теперь в чине лейтенанта, не может ничего рассказать своим вчерашним ротным однокашникам.

Уже было светло, когда поезд сделал остановку на станции Невинномысской. Возможно, именно в это время  мать ожидала поезд в обратном направлении, чтобы навестить меня, не зная о моих делах. Я больше разговаривал с Мишей Лофицким. Но почему-то мы мало вспоминали о прошлой короткой довоенной жизни. Станционные пути были забиты воинскими эшелонами, и мы медленно продвигались на север. Задержались некоторое время на станции Кропоткинской. Оказалось, что поезда с юга на Ростов уже не пропускают и нас завернули на Сталинградскую ветку через Сальск. Погода была пасмурной. Большую часть времени мы отсыпались, некоторые играли в карты и даже «принимали» самогон. На подходе к Сталинграду утром мы впервые услышали заводские гудки воздушной тревоги и хлопки наших зениток, стреляющих по вражеским бомбардировщикам. Проводницы метались по вагонам, почему-то строго предупреждая: «Открывайте окна и двери». Вскоре дали отбой, и мы прибыли на главный вокзал. Многие были впервые в этом городе. Мы покинули вагоны, и нас покормили горячим обедом в столовой продпункта. Так узнали мы и о продпунктах, о которых ни слова не говорили в училище.

Ростов-на-Дону был оккупирован немцами 21-го, а освобожден 29-го ноября 1941 года, поэтому нас и повезли объездным путем. Как я писал выше, приказ о присвоении нам первичного командирского звания был подписан командующим 56-й армией, входившей в состав Закавказского фронта, а направлялись мы с назначением в состав 9-й армии Южного фронта. Эти две армии отмечались в приказе Верховного за освобождение Ростова вместе с войсками, отбросившими немцев от Москвы. На следующее утро мы были в Миллерово, но нас завернули снова на юг в город Каменск, где находился отдел кадров Южного фронта. Полк или батальон резерва командного состава размещался в здании сельскохозяйственного техникума на окраине города. Остаток ночи мы провели на сетках студенческих кроватей. Утром объявили получать на каждую группу предназначенный в армии сухой паек на путь следования. Наша группа предназначалась в 9-ю армию, освобождавшую Ростов. Ее отдел кадров размещался в Новочеркасске, куда нам предстояло выехать. Я снова назначался «продовольственником» и пошел за сухим пайком, а к подъезду двухэтажного дома общежития было  подогнано с десяток машин-полуторок для доставки лейтенантов в отделы кадров армий.

Утро было пасмурным. Продовольственный склад размещался рядом. Подходя к нему, я услышал гул летящего бомбардировщика. Тогда я еще не мог различать по звуку работы мотора своих и чужих. Но тут ударила батарея наших 37-мм зенитных пушек и, как всегда, в «белый свет», так как была низкая облачность. Получил я сухари, рыбные консервы и копченую колбасу на нашу команду из восьми человек. Я оставил маленький довесок колбасы, чтобы съесть по пути. Только я стал подниматься по лестнице на второй этаж, как звук мотора повторился и завизжали падающие бомбы. Первая из них упала на могилы кладбища в 150 метрах, вторая в центре скопления машин у порога нашего двухэтажного здания, а третья ударила в угол соседнего помещения. С испуга я с остервенением грыз довесок колбасы, а затем бросился бежать вниз, так как меня всего осыпало осколками стекла из окон. У подъезда лежали убитые и раненые лейтенанты. Раненые просили о помощи. По их повседневным петлицам я понял, что это были выпускники Ташкентского пехотного училища. Все бросились бежать в поле, и я последовал за ними к скирде соломы, где и упал в изнеможении. Я впервые увидел убитых от бомбежки и их кровь.

Сбросив с плеч рюкзак, я, неизвестно почему, полез в карман сумки и вынул три общих тетради с конспектами по тактике, огневому делу и Истории ВКП(б) и засунул их глубоко под скирду соломы. Увиденная смерть и пролитая кровь заставили меня подумать о земном, а не о светлом будущем, которое сулила нам историческая наука в недалеком будущем. Наверное, посмеялся скотник или доярка, найдя все эти тетради в соломе. Скорее всего, их пустили на растопку печки или для туалетных надобностей. Не спеша, мы начали собираться у машин. Некоторые из поврежденных от взрыва машин, отбуксировали в сторону, а на исправные срочно усаживали нас для отправки по армиям. Спустя много лет, проходя службу в Главной инспекции МО в Москве, я вспомнил в своем отделе и рассказал друзьям про этот случай. Сослуживец по отделу полковник Мироненко Александр Иванович подошел и пожал мне руку, сообщив, что хорошо помнит тот эпизод,  так как был в числе именно той команды лейтенантов из Ташкентского училища.

Ехали мы разбитыми полевыми дорогами на полуторке в Новочеркасск, где располагался отдел кадров 9-й армии. По пути мы сделали остановку на ночлег в одной из казачьих станиц. Намучившись от подталкивания машины в грязи, мы уснули на соломе в теплой хате. Утром я вручил хозяйке брикеты концентратов пшена, она приготовила нам кашу и чай. Четыре наших армейских картуза были измяты в рюкзаке так, что я все их оставил хозяину — деду-казаку, и он сердечно благодарил за такой щедрый подарок, так как это казачье войско в качестве летнего головного убора имело фуражки хотя и не с малиновым, но все же с красным околышем. Вскоре приехали в Новочеркасск, сдали предписание, и нас определили в общежитие. С другом Мишей решили вечером пойти на поздний киносеанс. Город был затемнен, и мы не смогли ночью найти наше пристанище. Заночевали в одной хате, куда нас пустила бабушка, и утром она даже накормила нас горячим завтраком.

Снова выезд. Теперь нас осталось только пять человек, направлявшихся в 339-ю стрелковую Ростовскую дивизию, которая принимала участие в боях за Ростов и вышла на рубеж реки Миус у райцентра Матвеев курган. Штаб дивизии располагался в селе Политотдельском. Уже явственно доносились разрывы снарядов. На ночлег мы остановились в селе, которое на несколько дней подвергалось оккупации. При отходе немцы сжигали соломенные крыши, но жители спасали стены и перекрытия и продолжали жить в тепле. В одной из хат мы с Мишей расположились на ночевку. Хозяйка стонала от «хворей» на русской печке, а хозяин сварил нам из концентратов суп-пюре гороховый, а после ужина принес свежей соломы и дал нам подушку. Подстелив рядно, мы легли и укрылись шинелями. Но тут раздался настойчивый стук в дверь. Хозяин попытался объяснить пришедшим, что у него на постое два командира, но сержант был непреклонен и втолкнул четырех солдат-красноармейцев из маршевой роты, следующей из запасного полка в нашу дивизию на пополнение. Впервые мы видели тех, кем предстояло завтра командовать. Они уселись на солому спина к спине, развязали свои вещевые мешки и, что-то отщипывая внутри них, бросали  в рот. Миша поднялся, расправил гимнастерку и спросил, кто у них старший, но они молчали. Тогда он потребовал по очереди стоять часовым у входа. На это требование один из них ответил по-русски примерно следующее: «Лейтенант, твоя боится — карауль, а наша не боится — юхлай (спать) будет»... Так завершился диалог, и мы уснули. Это были азербайджанцы. О них мы еще вспомним не раз в боях на Кавказе, да и летом на Курской дуге, где в полку из 338 человек за два дня боев их останется в строю только 17 человек. Еще через полгода их в списках будет 26, и это будут ездовые при лошадях в гужтранспортной роте. Много будете ними заботу лейтенантов в пехоте. Как правило, они не знали русского языка, в армии ранее не служили, стрелять не умели и больше подходили к выражению «пушечное мясо». Впрочем, не лучше обстояло дело и с таджиками, узбеками, киргизами и солдатами других национальностей Туркестана и Средней Азии, особенно немолодыми по возрасту солдатами, да еще в зимнее время.

На реке Миус

В штаб дивизии мы прибыли к обеду и были приняты комдивом полковником Морозовым, комиссаром и начальником штаба дивизии. Все они имели по четыре прямоугольника в петлицах{2}. Комдив в двух словах ввел нас в курс боевых действий дивизии. Формировалась и сколачивалась она в Персияновских лагерях под Новочеркасском. Стрелковым полкам были присвоены шефские наименования по местам комплектования: «Ростовский», «Таганрогский» и «Сальский». Дивизия в боях за Ростов понесла заметные потери, и в стрелковых полках в наличии было только по два стрелковых батальона. Накормив нас обедом, вручили предписания: мне и Мише в 1135-й Сальский стрелковый полк в Матвеев курган, другим подвое — в остальные полки. В наш полк направлялся по излечении из госпиталя заместитель командира полка капитан Любимцев Я.3.

В район огневых позиций артполка шла полуторка с боеприпасами, и нас поместили в кузов. Разрывы снарядов все ближе и ближе, но населенный пункт Матвеев курган за небольшим холмом. Никогда не забуду дату своего  боевого «крещения». Это было 24 декабря 1941 года, то есть сочельник по новому стилю. Ехали полем, на котором стояли стебли кукурузы. На огневых позициях располагалась гаубичная батарея, справа пехота отрывала окопы. Вдруг, как из-под земли, на бреющем полете с востока на нас пошел «мессершмит» и дал по машине пулеметную очередь. Шофер остановил грузовик, и мы бросились бежать в разные стороны. Слышу, один из стрелков называет мою фамилию, и я узнаю друга из нашего взвода, выпущенного на неделю раньше. Обнялись. Он поинтересовался: все ли выпущены? Я ответил утвердительно и задал ему самый глупый вопрос: «Боевая?» — указывая на гранату у него за поясным ремнем. «Здесь, Саша, учебных гранат не бывает», ответил он, усмехаясь. Был он в одном из полков нашей дивизии. Миша тоже с ним обнялся, но тут нас к себе позвал капитан.

У гаубицы лежал труп артиллериста с оторванной ногой. Миша поднял его карабин, проверил магазинную коробку, она была с патронами в магазине, и он взял винтовку на ремень. Капитан похвалил друга за хозяйственную струнку. Пройдя несколько сот шагов, мы увидели примерно в километре от нас большое село. Это и был районный центр Матвеев курган. Там должен был размещаться штаб нашего полка. Вечерело. По селу в разных местах поднимались фонтанчики взрывов от вражеских мин, которые не скупясь посылали нам немцы. Снаряды более плотно ложились там, где чаще пробегали наши воины. Я ожидал, когда вражеская минбатарея начнет обстреливать нас троих в открытом поле, но наступившая темнота спасла нас от этого. На полевой дороге мы увидели еще двоих убитых, уже со снятыми ботинками. Видимо, они уже не один день лежали непогребенными.

Штабы легче всего искать по проводам полевого телефонного кабеля. Так мы и поступили. Штаб 1135-го стрелкового полка размещался в обычном, ничем не приметном домике из двух комнат. В одной из них находился капитан БутвинаС.Д., начальник штаба полка. Первым представился наш попутчик, капитан Любимцев Я. 3., за ним я и Миша. Первыми словами начштаба, обращенными в наш адрес, были: «Хороший комсостав дает ваше училище». После этого он вызвал своего помощника по учету личного  состава и решил назначить нас обоих командирами групп пешей разведки. Для нас такие должности были неизвестны, и мы обратились к начальнику за разъяснениями. Он нам сообщил, что в стрелковом полку по штату положено иметь взвод пешей и взвод конной разведки, но из-за отсутствия лошадей конного вообще нет, а за счет отсутствующего третьего батальона в полку содержатся четыре группы пеших разведчиков по штату пехотного взвода разведки. В первой группе командир взвода, лейтенант Тарасов В. М., вчера был ранен во время разведки боем и я назначаюсь на его место, а Лофицкий назначается в четвертую группу, так как ее командир, ввиду преклонных лет, назначен командиром транспортной роты командовать ездовыми. Здесь же я увидел и заместителя начальника штаба (первого помощника начальника штаба полка по оперативной работе — ПНШ-1), им оказался лейтенант Успенский М. П. Нашего непосредственного начальника в штабе не оказалось. Им был ПНШ-2 — начальник разведки капитан Татаринцев П. П. Никакого представления командиру полка, естественно, не было. Тут же вызвали из соседней комнаты обоих посыльных от групп, и им было приказано провести нас до места расположения взводов. Посыльный из группы Тарасова представился мне, и мы пошли окраиной села в дом, занимаемый взводом. Он был гораздо больше, чем тот, в котором размещался штаб, о чем я сказал посыльному. На это он ответил: «Штаб лучше размещать в малоприметном помещении. А нам в этом не страшнее, чем в разведке». Что ж — ответ, достойный разведчика. В доме оказалось три просторных комнаты, и покрыт он был оцинкованным железом. Хозяйка средних лет охала и ахала, собираясь в эвакуацию с переднего края в ближайший тыл и наказывала разведчикам присматривать за имуществом. Посыльный доложил помощнику командира взвода сержанту Михаилу Босову о прибытии нового лейтенанта вместо Тарасова. Сержант надел ремень, построил разведчиков и представил взвод. Ему было лет тридцать. Всего в строю было 12 человек. Каждый из них делал шаг вперед и называл фамилию и откуда родом.

Разведчики помогли хозяйке вынести кое-какие вещи на повозку, и она убыла километров за восемь в тылы дивизии.  

В комнате топилась печь. Около нее орудовал разведчик, которого все уважительно называли Павел Платонович. Он выглядел старше всех, примерно лет сорока. Два разведчика принесли из походной кухни в котелках ужин и поставили на плиту для подогрева. На плите что-то шкворчало, и по комнате разносился запах «свежака», как у нас на Кубани называли первую зажарку мяса для забойщика и разделочников мяса после забоя свиньи. Посреди комнаты стоял большой кухонный стол, за которым и разместился весь взвод, кроме посыльного в штабе полка. За столом сержант продолжил мое знакомство с людьми. Он и с ним еще двое были из станицы Белокалитвинской с Дона. Все они работали в потребкооперации. Назвал и остальных по памяти. Павел Платонович подавал на стол жаркое с картофелем — дар хозяйки резакам{3}. Разведчики ели, расхваливая мастерство «стряпухи». Минометный обстрел противника не прекращался ни на минуту. Разрывы мин то приближались, то отдалялись, а мне всякий раз казалось, что следующая мина попадет прямо в дом. Хуже всех за столом в тот вечер чувствовал себя я, но старался не показывать вида. Все о себе рассказали кратко, только нештатный повар ничего не сказал о себе. И я решил его вовлечь в разговор, спросив:

— Павел Платонович, а почему вы о себе ничего не рассказали?

— А мне рассказывать не о чем. Вы заметили, что почти у всех есть земляки и только у меня нет ни одного близкого во всем полку, а может, и в дивизии. Один я.

— Ну так назовитесь, хоть откуда вы?

— Да я ставропольчанин, с Черкессии родом, — ответил он нерешительно.

— А какой станицы? — спросил я, так как уловил в его разговоре что-то близкое и родное. Его тоже, видимо, смутило, что я не назвал ни села ни деревни...

— Сторожевой, — ответил он не особенно уверенно. Я поднялся и произнес:

— Вот теперь и у вас будет земляк — командир взвода! Я родом из станицы Исправной, а жили мы на хуторе Новоисправненском.  

— А кто ваш батько?

— Лебединцев, а по-уличному — Лебедев, — ответил я.

— Захар Кондратьевич? — удивился он. — Мы же вместе в тридцатом на недельных курсах бригадиров учились.

Сержант и все разведчики с интересом слушали наш диалог и принялись поздравлять Павла Платоновича с появлением и у него земляка. Он тут же покинул свой пост у плиты, вытащил из вещевого мешка свою флягу, в которой сохранилась двух — или трехдневная зимняя «наркомовская» пайка, и разлил всем ради встречи, хотя, как выяснилось, у них было неписаное правило — в ночь не «принимать» по той причине, что всегда могут вызвать на задание. Земляк сел рядом и принялся расспрашивать о моих близких. Я рассказал о гибели отца на сплаве леса и где проживает мать. Я заметил, как по его пышным буденновским усам стекали слезы, которых он не стеснялся. Я спросил его о том, как он в таком возрасте мог попасть во взвод пешей разведки. Он пояснил, что еще во время формирования полка его, как казака, определили во взвод конной разведки, но лошадей не было и его перевели в пешую разведку. Этой же ночью состоялось мое первое боевое крещение, но о нем в главе «О храбрости и трусости».

Бой был удачным, и мы возвращались в свой домик в приподнятом настроении. Здесь нас ожидал политрук Шинклопер, с которым я познакомился впервые. Он был закреплен на все наши четыре разведывательные группы, и, прослышав о нашем боевом успехе, немедленно появился именно в группе Тарасова, теперь уже Лебединцева, чтобы вручить нам те документы, которые мы оставляли Павлу Платоновичу до возвращения из поиска. Узнав о том, что взводу причитаются новогодние подарки, он захватил с собой двух разведчиков и немедленно пошел получать их. Каждому из нас было вручено по посылке. Они были в сумках из домотканого холста, в которых обычно содержалось: кусочек сала, сухари или же булочки с запеченным яичком внутри. Иногда кусочек домашней колбаски с чесноком, сухофрукты или пара яблок, сохраненных с осени. Почти в каждой был кисет с табаком и вложенным письмом, чтобы крепче бил воин ненавистного врага. Мне вручили и вторую посылку из Ростова-на-Дону. Она отличалась от сельских — в ней была общая тетрадь, цветные  карандаши, пачка печенья и почтовая бумага для писем. Тетрадь мне три года служила для записей адресов, полученных приказаний, служебных распоряжений, и в ней я вел запись маршрута отхода наших войск и с самого Черного моря в 1942 году. Была вроде дневника, хотя последним приказом нашего Верховного вести дневник в действующей армии запрещалось. Сутки или двое дали нам отдохнуть, а потом снова каждую ночь поиски и все с одной и той же задачей — взять «языка», как будто взять в камере хранения чемодан. Неужели начальники не понимали, что немцы как нация значительно умнее нас? Они превосходили нас по интеллекту, по общему развитию, навыкам, так как жили в ином мире, их окружали машины и культура на каждом шагу. Наша армия, особенно пехота, комплектовалась исключительно из сельского населения, которое значительно уступало по своему развитию даже нашему городскому населению. Причем, захват «языка» становился показателем боевой деятельности в позиционной обороне. За контрольных военнопленных получали ордена не только те, кто их добывал, но и отцы — командиры полкового и дивизионного ранга. Даже соцсоревнование устраивалось между разведчиками и разведывательными подразделениями.

Больше всего заданий давали моему взводу по известному принципу: «Кто везет, того и погоняют». С каждым днем оборона у нас и у немцев усовершенствовалась и укреплялась проволочными заграждениями, минными полями, долговременными огневыми сооружениями, сигнализацией. Одна сторона всегда готова была перехитрить другую. Я пробыл в пехоте непосредственно на переднем крае, не поднимаясь выше штаба полка два года, два месяца и 17 дней и не помню случая, чтобы немецкие разведчики приходили к нам за «языком». Да и что им было приходить, если мы сами им порой оставляли своих разведчиков, не в силах вынести раненого и при угрозе попасть в плен всей группе. Ведь было же это, хоть мы и тщательно это скрывали.

Одним из заданий нашего взвода было проникнуть через передний край немцев и устроить засаду в бумажной фабрике с целью захватить пленного, если немцы придут за бумагой. Две ночи мы находились в засаде, но никто  не явился по весьма прозаической причине: у них в избытке была бумага для штабов и для солдатских писем, как и конверты, до самого последнего дня войны, а у нас знаменитые «треугольнички» появились уже в летние дни сорок первого. Та бумажная фабрика работала на целлюлозе, бумага производилась и из соломы зерновых культур этого степного края Это была тонкая оберточная бумага для магазинных надобностей, но по нашей исключительной бедности она пошла в штабах за первый сорт писчей бумаги. Мы набили ею наши вещевые мешки, принесли в штаб и там писари сброшюровали из этой бумаги все книги учета и долго еще использовали ее для записи боевых приказов и донесений. Эта розовая и голубая бумага еще сотню лет будет храниться в Подольском архиве МО. Я листал эти книги, приказы и донесения. Для желающих сообщаю отправные данные: Фонд 1135-го стрелкового полка, опись 11186, дело 4. В этой Алфавитной книге вписан и ваш покорный слуга под номером 134.

Встреча первого нового, 1942 года на фронте прошла в патрулировании стыка с соседом слева.

Неизвестно, сколько бы мы так упражнялись, если бы не сдали свой район обороны 1133-му стрелковому полку. Теперь наш полк был переброшен на правый фланг дивизии, а 1137-й оказался на левом фланге. Наш 1135 сп оборонял первым батальоном село Большая Кирсановка, а вторым — район Старая Ротовка, Колония № 3. Штаб покинул Матвеев курган и перешел в хутор Полтавский, примерно в трех километрах от фронта. По кубанским меркам это был очень маленький хутор, имевший всего одну улицу около 300 метров. Здесь разместились рота связи, саперный взвод, химики, комендантский взвод. Третьего батальона все еще не было, так как пополнения поступало мало.

В эти дни в полк прибыл новый начальник штаба полка старший лейтенант Веревкин Федор Васильевич, который сразу же получил звание капитана 15 февраля 1942 года, а 25.05.42 года стал уже майором. Он был 1913 года рождения, прибыл с должности адъютанта старшего учебного батальона нашего училища.

17 января 1942 года все взводы разведки были собраны в Большой Кирсановке. Здесь мы расположились в  одной из уцелевших хат. Район этого населенного пункта оборонял наш 1-й стрелковый батальон, а южнее до Матвеева кургана — 2-й стрелковый батальон 1133-го стрелкового полка. Наш 2-й стрелковый батальон был во втором эшелоне дивизии. Рубежом противостояния сторон по-прежнему являлась река Миус, впадавшая в Азовское море. Это был южный фланг Южного фронта, оборонявшийся 56-й армией до побережья. Здесь делалось несколько попыток овладеть Таганрогом, но все они оказались безуспешными. Русло реки сильно петляло по равнинной степной местности, поэтому нейтральная полоса в отдельных местах могла достигать полутора километров. Сама река была шириной 10–15 метров, глубиной от 2-х до 3-х метров. Западный берег, занимаемый противником, был господствующим на большинстве участков боевого соприкосновения, что и позволило немцам остановить наступление наших соединений и частей после взятия Ростова-на-Дону 29 ноября 1941 года.

В Доме отдыха

Мне удалось отличиться в очередном бою, в котором погиб сержант Босов и о котором в главе «О добросовестности и паразитизме» и меня вызвали в штаб полка, чтобы наградить направлением в Дом отдыха. Перед моим уходом огнем немецкого снайпера был у порога ранен посыльный штаба. Ох, как мне не хотелось вылезать под вражескую пулю, зная, что вечером могу оставить полк на целых десять дней! Но как выйти если через воротный проем все время «вжикают» пули снайпера? Не сидеть же мне здесь до вечера, тем более что мне хотелось поделиться радостью с моими разведчиками. У двери сеней стоял мешок с соломой. Я осторожно выбросил этот мешок за дверь, и его прострелила пуля. Я мгновенно бросился, и пуля просвистела следом, когда я был уже за каменной изгородью. Так боевая обстановка приучала нас обманывать врага в большом и малом деле.

Разведчики ожидали моего возвращения, чтобы узнать причину вызова. Я рассказал о том, что вечером отлучусь на десять суток в Дом отдыха. Их всех, не меньше, чем и меня самого, удивило, что во время войны может быть такое чудо. Наказывали привезти табачку, так как с  ним были частые перебои. Мы с Таджимуканом написали письмо жене Михаила Босова со словами скорби и утешения. Наказал всем подчиняться временному командиру Телекову. Раздеваясь, чтобы умыться перед поездкой в глубокий тыл за семьдесят километров от фронта, я не смог снять с головы мой разлюбезный буденновский шлем. Шишак был сорван в бою, и верх изрешечен осколками гранаты. Колпак шапки не снимался, и я почувствовал боль на самой макушке. Пришлось делать ножницами разрез сверху и частично выстригать волосы, которые с кровью присохли к подкладке шлема. Хозяйка дала в тазике теплой воды, я промыл волосы, и мне прижгли ранки йодом. Другой шапки не было, и только шапка Павла Платоновича смогла мне подойти по размеру (60 см), поэтому мы временно сделали обмен.

Когда было светло, немецкие минометчики не впускали и не выпускали санный и гужевой транспорт в село и из села. Да и в темноте часто обстреливали этот отрезок дороги. Провожать меня к штабу вышел почти весь взвод. Я попрощался и с Михаилом Лофицким. Подошли Чернявский и Ищенко — храбрые командиры роты противотанкистов. Подъехали к штабу легкие комиссарские сани, и мы вместе с Е.П. Ищенко выехали в политотдел, по чистой случайности располагавшийся в селе, именовавшемся Политотдельское. Из села Большой Кирсановки мы воспользовались другим выездом, так как на главной дороге постоянно разрывались снаряды и мины. Мела пурга, но дорогу в политотдел ездовой знал хорошо.

Как мы удивились, когда увидели в хате настоящую керосиновую лампу со стеклом и «политчинов», что-то записывавших в тетради и читавших газету, ведь это было одной из главных их обязанностей на фронте, по принципу «каждому — свое». Работали они в гимнастерках с чистыми подворотничками, на петлицах у них сверкали рубиновые знаки отличия, почти как в довоенное время. Мы доложили о цели приезда. Видимо, о нашем прибытии было сообщено заранее, и нам вручили одно на двоих направление с подписью и печатью. О том, как нам добираться до Ростова, посоветовали узнать у главного интенданта дивизии, располагавшегося в соседнем селе в пяти километрах отсюда. Чтобы не заблудиться в пургу, нам  посоветовали взять «в зубы» провод полевого кабеля и шагать по нему полем против ветра. Это был испытанный метод, и мы пошли, обдуваемые вьюгой и метелью. Мороз крепчал, снег бил в лицо. Наконец провод привел нас, мы пришли в нужный дом, который занимал интендант первого ранга. У него тоже было так же, как и у политотдельцев, — «тепло, светло и мухи не кусали». Доложились по форме, только назвали его «полковником», хотя он со своими тремя прямоугольниками соответствовал званию подполковника.

Он предложил нам раздеться. Я снял солдатскую ушанку, а под ней был надет шерстяной подшлемник. Оказалось, что он примерз к моему лицу от дыхания, и я сорвал со щеки кожу размером с монету в три копейки. На лице появилась кровь. Помощник командира дивизии по снабжению (так именовалась его должность) решил угостить нас ужином, так как уже знал о наших боевых делах. Конечно же, приняли мы «наркомовские» 100 грамм и поужинали горячим. В соседней комнате мы провели остаток ночи, а рано утром он вызвал «вещевика» и приказал одеть нас как женихов. Но на складе нашлась только новая шапка-ушанка по моему размеру да яловые сапоги. С первой машиной в Ростов нас усадили в кабину трехтонки, и мы в тепле прибыли на Пушкинскую улицу, где в одном из двухэтажных особнячков поместился пресловутый армейский Дом отдыха для отличившегося в боях командного и начальствующегося состава 56-й армии.

Так уж получилось, что мы оказались первыми и последними его обитателями. Закрыли его ровно через десять суток после первого потока отдыхающих. Причина мне неизвестна. Очень сожалею, что мы тогда не запечатлели наш образ на коллективной фотографии для истории. Но все же я сделал там три снимка на колхозном рынке у еврея-фотографа на пятиминутном фотоаппарате. При современном уровне фотокамер, увеличительной аппаратуры, лабораторий и химии ныне трудно себе представить громоздкие фотокамеры тех лет, совмещавшие в себе в одном большом коробе-камере все фотографические процессы того времени и выдававшие через пять минут фотоснимки, которые фотограф, правда, выдавал в мокром виде, завернутыми в обрывок газеты трубочкой.  

Но вернемся на Пушкинскую улицу в дворянский двухэтажный особнячок, где нас принял начальник в ранге майора медицинской службы или, как он тогда именовался, военврач второго ранга. Медсестра сразу провела нас вниз в ванную комнату, где было прохладно, но в топке титана горели дрова, и мы с Е.П. Ищенко впервые в жизни помылись в ванне, а в это время где-то рядом делалась прожарка от вшей нашего верхнего обмундирования, так как мы кое-кого привезли с собой из нашего фронтового быта. Белье нам выдали первой категории, и мы за полчаса стали совершенно другими людьми. Нас тут же провели в столовую, где было с десяток столов, накрытых белыми скатертями. Нам были указаны места за одним из них,

принесли поздний завтрак и по стакану портвейна вместо обычных фронтовых ста грамм «наркомовской» водки на фронте (как правило, разбавленной и не лучшего качества).

Нас поместили в четырехкоечной палате с обычными казарменными железными кроватями, аккуратно застеленными полным комплектом постельного белья. Наши шинели и ватные брюки тоже были подвергнуты обработке и уже висели на вешалке. Мы решили отдохнуть с дороги, поэтому быстро разделись, и я впервые за месяц пребывания на фронте почувствовал, как приятно чистое белье, теплое помещение и тишина провинциального города. Не было слышно орудийных и минометных раскатов, не взрывались авиабомбы, не было треска пулеметных очередей.

Ефим Парфенович уснул, как только прислонился щекой к подушке. Я же как только начинал засыпать, то вздрагивал  и просыпался. Так повторилось несколько раз, и я понял, что не смогу уснуть на ватном матраце. Не мог же стакан крепленого вина так подействовать на меня и лишить сна? Я поднялся, взял шинель, постелил ее на прикроватном коврике, положил под голову противогазную сумку и быстро уснул. Проснулся от того, что кто-то тормошил меня за плечо. Это теребила меня медсестра, а рядом стоял начальник в очках. Он приложил руку к моему лбу, потом проверил пульс и спросил, чем не понравилась мне постель. Я что-то пролепетал в ответ. Два стоявших рядом летчика засмеялись. Начальник с медсестрой удалились, а я разбудил Ищенко, и мы принялись знакомиться с подселенцами. Оба они были в сержантских званиях, но шинели на них были двубортные, темно-синие, комсоставского покроя, а на головах фуражки с кокардами (как они говорили — с «капустой»). Мы малость были в курсе того, что Сталин издал приказ всех рядовых летчиков выпускать в сержантских званиях, но денежное содержание и обмундирование у них были офицерскими. Впоследствии это было отменено и, более того, тяжелыми танками командовали лейтенанты, и даже механики-водители на них имели по одной звездочке.

Я спросил, на каких аэропланах они летают, и один из них с гордостью ответил: «На «Чаечках». Тут я вспомнил недавний случай на высоте 73.1, о котором будет рассказано в главе «О добросовестности и паразитизме» с подбитой машиной и геройским спасением летчика горящей машины. Они оба засмеялись и сказали, что это они и есть. Да, у одного из них был и явный признак ожога щеки. Вскоре в палату вошел майор, как оказалось, это был их комиссар полка в звании батальонного комиссара, хотя в авиации никогда не было батальонов, как и рот тоже. Он привез бутылку коньяка, откупорил ее и разлил в стаканы. Каждому пришлась «наркомовская» норма, и я впервые пил этот благородный, элитный напиток и не понимал одного: почему все говорили, что от него исходит запах клопов? Впрочем, в наших станичных и хуторских хатах клопы никогда не водились.

Мы спустились вниз в столовую, где начался обед. К обеду тоже положен был стакан вина. Еда была, по-видимому, по санаторной довоенной норме, только вместо табака  на столе лежало по пачке папирос ростовской фабрики «Наша Марка» и по парочке мандаринов с аджарских плантаций. Это тоже для нас было дивом, хотя мне и приходилось их пробовать раньше. При входе в углу играл оркестр из четырех музыкантов филармонии. Молодая пианистка пыталась петь модные тогда песенки. Во хмелю я отважился сделать «заказ» и попросил исполнить известную и популярную тогда модную песенку «Чилита». Она очень мило одарила меня взглядом и выполнила мою просьбу. Потом, всякий раз, когда мы входили в столовую, исполнялась именно эта песня. Все музыканты этого ансамбля были еврейской нации, как сказал бы старшина Васков из очень известного кинофильма «А зори здесь тихие...»

Всего в Доме отдыха нас было человек пятьдесят. Самым старшим по чину оказался бригадный комиссар, носивший «ромб» в петлицах, на носу круглые очки и чем-то очень напоминавший известного тогда секретаря МК Щербакова. Массовика в Доме отдыха не полагалось, но кто-то водил нас несколько раз в филармонию и на киносеансы. В один из таких выходов мы шли тротуаром по Буденновскому проспекту. По проезжей части маршировали в баню со свертками белья под мышкой зенитчицы. Вдруг я слышу крик одной из них: «Товарищ старшина, разрешите выйти из строя». Потом окрик: «Александр Захарович, одну минуту». Ко мне спешила Лена Бобрышова, бывшая отрядная вожатая из десятиклассниц последней школы, в которой я был старшим пионервожатым. Она прильнула ко мне и на радостях, что встретила близкого человека, пустила слезу, а также сообщила, что служит в зенитном артиллерийском дивизионе и что они охраняют железнодорожный мост, и вместе с ней служат Раиса Власенко и Мария Приходько — бывшие ее одноклассницы. Я записал номер их полевой почты и обещал написать, так как все они были помощницами в моем пионерском деле. Мы долго переписывались, потом связь прекратилась, и, только будучи уже на пенсии, мы имели несколько теплых встреч в городе Черкесске.

Памятуя о том, что здесь, в городе, проживает и работает с довоенного времени на кирпичном заводе двоюродная сестра отца Гиренко Елизавета Дорофеевна, я захотел навестить ее. Начальник Дома отдыха отпустил меня  на день, и я пошел на поиски без адреса. Нашел без особых трудов, только лишь назвав фамилию родственницы. Она была очень рада встретить близкого человека в такое лихое время, угостила меня, и мы пошли в центр города на главный рынок у городского собора. (Здесь мы и повстречали того самого фотографа пятиминутки еврейской нации.) Я на радости сфотографировался с тетей, потом в одиночку, в полный рост и до пояса. Все снимки были на холоде с опущенными «ушами» шапки. Качество этих снимков оказалось вполне подходящим, и я смог выслать их родным и оставил себе и тете. Так прошел еще один день. (Тем фотографиям была уготовлена удачная судьба. После войны я их переснял и они вошли в некоторые ветеранские издания моих однополчан.)

На следующий день мы упросили начальника Дома отдыха совершить прогулку на лыжах по бульвару, но в послеобеденное время перебросили лыжи во двор через забор, а сами пошли в гости к знакомым моего напарника Ищенко. В предвоенные годы он закончил Ростовское пехотное училище и водил знакомство с официантками и другими служащими этого училища. Встреча и знакомство было с выпивкой. Нас расспрашивали о делах на фронте, вспоминали бывших знакомых. Подходил конец нашему беззаботному отдыху, и мы все чаще вспоминали о своих однополчанах, подкупая им гостинцы, хотя в магазинах товары были только по карточкам. Нам здесь смогли продать по два килограмма мандаринов и по десятку пачек хороших папирос. С этим и возвращались мы с моим неразлучным рюкзаком, в котором я вез гостинцы сослуживцам. Было начало февраля. Грунтовые дороги днем оттаивали, и автотранспорт по ним проходил с трудом.

Снова в полку

Разведчики встретили меня с большой радостью, обрадовались необычным подаркам. Все я раздал своим разведчикам и только начальнику штаба дал пачку папирос и несколько мандаринов. Взвод без меня в разведку не посылали, а использовали в основном на патрулировании и наблюдении.

С моим приездом снова начали посылать с заданием взять в плен немца, «языка», об одном из них я рассказываю  в главе «Об уме и тупости». Должен повторить, что такие контрольные пленные были прежде всего мерой активности войск в обороне. Как соцсоревнование шахтеров в добыче угля, вроде стахановского движения. Меня тридцатитрехлетняя служба не баловала стабильностью профиля обязанностей, и я всегда должен был много запоминать, осваивать многое заново, особенно в послевоенные годы в Главной инспекции МО, но из 33-х лет именно в разведке был самый тяжелый период в моей службе, хоть длился он немногим более четырех месяцев.

В начале марта в штабе пошли разговоры о готовности к наступлению. Штабу было приказано выдвинуться из хутора Полтавский в бывшую немецкую колонию Старую Ротовку. В четырех километрах от нее были Новоротовка и колония № 3. Теперь штаб полка находился в одном километре от переднего края, откуда предстояло наносить удар по противнику. Как всегда, прошли бурные партийные и комсомольские собрания с призывами громить и уничтожать ненавистного врага, как будто с ним можно было еще и обниматься. Да и присяга призывала нас к разгрому врага. Позднее, уже на Кавказе, мы пойдем дальше — начнем заключать социалистические договора на большее истребление немцев. Да-да, было и такое. И исходило оно, конечно, от партийно-политического аппарата, не в меру ретивого и просто бестолкового.

Март был временем самой ужасной распутицы на полевых грунтовых дорогах, а асфальтовых дорог на этом направлении вообще не было. Автотранспорт застрял в грязи по самые оси, лошади не могли вытащить даже пустые телеги. Подвоз боеприпасов задерживался, начались перебои и с продовольственным снабжением. Интенданты начали вывозить зерно из разрушенных и сожженных районных зернохранилищ Матвеева кургана, вручную молоть его и выпекать хлеб из этой муки. Запас боеприпасов в артминбатареях был незначительный. Знало ли об этом вышестоящее начальство? Если знало, то зачем было готовить это наступление с прорывом глубокоэшелонированной вражеской обороны? Тем не менее это наступление на высоту 73,1 было проведено и запомнилось мне как одно из самых тяжелых, кровопролитных и неудачных из всех, в коих мне довелось участвовать за войну. Я вкратце  рассказал о нем в главе «Об уме и тупости», а спустя много лет после войны, видимо по инициативе местных жителей и властей, умельцы соорудили на этой высоте огромный памятник в форме корабельного якоря из бетона и стали, который воплощает подвиг черноморских пехотинцев на Ростовской земле. Ежегодно я проезжаю по железной дороге Матвеев курган, Таганрог и всегда за пять километров различаю этот необыкновенный обелиск памяти отважным морякам. Рассказываю пассажирам подробности этого боя 8 и 9-го марта 1942 года. Кроме героики тех дней, я с горечью вспоминаю павших там, кого я близко знал: Чернявского, Мишу Босова, а позже Телекова Таджимукана и многих-многих других молодых бойцов, которые остались лежать в этой земле из-за бездарных начальников и плохой подготовленности к войне, нашей бедности с боеприпасами и несовершенного оружия. Кто исследует по документам те бои, тот сумеет сделать надлежащие выводы и рассказать правду о тех днях, чтобы никогда не повторилось то, что вынесло в годы войны то поколение наших мужчин и женщин.

Уставшие за двое суток этих непрерывных боев, мои разведчики вповалку спали на полу бывшего колхозного клуба. К разрывам вражеских снарядов и мин добавились разрывы снарядов очень большого калибра. Артиллеристы говорили, что это наши орудия береговой артиллерии, захваченные немцами в Одессе, установленные на железнодорожные платформы и стрелявшие нашими снарядами. Один из снарядов не разорвался, и мы все ходили смотреть его. Длина его составляла почти метр.

Вскоре штаб полка с подразделениями боевого обеспечения вернули на хутор Полтавский, где они разместились по своим старым квартирам. Мой взвод был задействован на службу ВНОС (воздушное наблюдение, оповещение и связь), для чего начальник штаба полка вручил мне пособие по опознанию своих и немецких самолетов по их силуэтам. Впрочем, мы их уже и без пособий знали и хорошо отличали от своих. Повесили гильзу у штаба, вручили наблюдателю бинокль и стали докладывать о пролете переднего края вражескими самолетами и направление курса их полета. Это было несложно, и с этим справлялись сами разведчики. Разведку переднего  края немцев вести было невозможно ввиду сильного весеннего разлива реки.

Я был назначен оперативным дежурным штаба полка, вел рабочую карту, хорошо справляясь с этим, чем привлек внимание начальника штаба. Но вскоре начало поступать пополнение в дивизию, и стал вопрос о развертывании третьих батальонов во всех полках, для чего потребовались командиры рот и взводов. Мне предложили командование 8-й стрелковой ротой в 3-м батальоне. Конечно, это было повышение по службе, а 3 марта мне было присвоено очередное звание «старший лейтенант». Кроме того, расформировывались все временные подразделения, такие как рота истребителей танков и все четыре разведывательные группы. Вместо них оставался один взвод пешей и формировался взвод конной разведки. Командиры других групп вступали в командование ротами 3-го батальона. На взвод пешей разведки я рекомендовал Телекова Таджимукана с направлением документов командующему 56-й армией на производство его в младшие лейтенанты за боевое отличие. Все разведчики поддержали меня, и сам Телеков возражать не стал. Состав взвода основательно обновился за счет других разведчиков, в основном из молодых и опытных бойцов.

Вместо роты истребителей танков формировалась рота ПТР (противотанковых ружей), которые начали поступать в дивизию. Наводчики готовились в дивизионной школе младших командиров, куда был направлен и мой земляк Стаценко Павел Платонович. Пополнение в дивизию поступало хорошее, в основном из Ростова и других городов области. По возрасту это были второразрядники из запаса, которые осенью, зимой и весной были землекопами в так называемой Ростовской саперной армии, которая готовила несколько оборонительных рубежей на подступах к Ростову. В самом городе строились бетонные баррикады на всех улицах западного направления. Большинство пополнения были рабочими из Россельмаша и других предприятий города и области. Работая в тылу и питаясь по соответствующей норме, были сильно истощены и первое время очень нуждались в дополнительном питании и восстановлении сил.

Наш старшина роты тоже ночами вывозил зерно из взорванного в Матвеевом кургане элеватора и после помола  организовал дополнительную выпечку хлеба, усиливалось и котловое довольствие. Наш батальон был выведен во второй эшелон для оборудования позиции полкового резерва в трех километрах от переднего края. В перерывах между земляными работами я проверял стрельбу по мишеням. В этом мне здорово оказывал помощь мой заместитель лейтенант Авдюгин И.В. В тот год еще существовала такая должность, как и политрук роты. Ее занимал политрук по званию Гурьевский ВТ. Взводами временно командовали сержанты. У нас всегда чего-либо не хватало, а людей — постоянно.

В те мартовские и апрельские дни сорок второго меня почти все радовало: комбат оказался весьма хорошим человеком, не требовалось ломать голову, как выкрасть «языка», солдаты перекрывали нормы земляных работ, меня не тревожили глобальные проблемы, письма от родных поступали регулярно.

15 апреля 1942 года командир батальона, в который входила моя 8-я рота, старший лейтенант Зайцев Нил Александрович потребовал представить в штаб батальона схему организации обороны роты с указанием на ней системы огня и взаимодействия с соседями. Дело было для меня новое, но привычное в смысле того, что я быстро соображал и выделял нужное в каждом отдельном случае. Выйдя на местность, я нанес все траншеи, огневые точки, показал секторы огня и отправил с посыльным в штаб. Вскоре комбат спросил меня по телефону: «Кто тебе вычерчивал схему?» Я ответил, что делал все лично. За сим последовал приказ явиться самому пред его ясны очи.

Прибыл в штаб батальона, и комбат спросил меня: не смогу ли я сделать такую схему за батальон? Я ответил утвердительно, и он тут же приказал адъютанту старшему лейтенанту Байстригину принять мою 8-ю стрелковую роту, а мне приступать к его обязанностям. Байстригин командовал саперной ротой полка, но ее свернули по весне во взвод, он оказался не у дел и дал согласие на штабную должность, но не «потянул» ее. Назначение сапера на стрелковую роту тоже было не гоже. Жалко мне было расставаться с моей ротой, но такова судьба военного. В батальоне встретили меня тепло. Комбат был уважаемым человеком в полку, его заместителем стал теперь уже капитан Ищенко  Е.П., а комиссаром батальона был назначен старший политрук Криворотов. Комбат имел баян и прекрасно играл на нем в вечерние часы.

Вскоре комиссар как-то за ужином сказал, что пора мне подумать о вступлении в кандидаты партии. Я сослался на то, что не имею поручителей, но он пообещал в их роли себя и комбата, и через неделю я был принят в кандидаты партии. Комбат дал мне своего верхового коня, и я в один из дней поехал в политотдел за кандидатской карточкой. Обочины полевой дороги уже были покрыты густой травой. Конь то и дело опускал голову, чтобы сорвать былинку зеленого корма после голодной зимы. В воздухе замирал на месте, трепеща крылышками и щебеча, жаворонок. Слева протекал ручей, заросший камышом, где надрывались в споре лягушки. Артиллерийского и минометного огня не было с обеих сторон. Казалось, что никакой войны нет, и в мире покой и благоденствие. Хотя это было не так.

Уже 12 мая разразилось Харьковское сражение в районе Изюма, Барвенково и Балаклеи, где под командованием маршала Тимошенко войсками Юго-Западного направления был освобожден Харьков. Советские войска прорвались до Краснограда, но немцы контрударами танков с юга отсекли их и нанесли им тяжелое поражение в живой силе и технике. Только 22 тысячам удалось прорвать кольцо и выйти из окружения. Поражение советских войск превратилось в поспешный отход нескольких армий Юго-Западного фронта и выход немцев к Волге и горам Северного Кавказа.

Отъезд на первую учебу

Вскоре произошли и другие изменения. Начальник штаба полка, теперь уже майор, был назначен на должность начальника оперативного отделения штаба другой дивизии, его заместитель (ПНШ-1), капитан Успенский М. П., был переведен с повышением в 1137-й полк начальником штаба полка. Новый начальник штаба пригласил меня в штаб и предложил должность ПНШ-1, но я категорически отказался и остался в батальоне, сославшись на слабую подготовленность в таком объеме и просил его при случае направить меня на курсы усовершенствования.  

Вскоре такая возможность представилась, так как потребовались кандидаты на Курсы усовершенствования командного состава Юго-Западного фронта (КУКС), которые размещались под Сталинградом в районе станции Обливской. Из нашего полка на них направлялись: ПНШ-4 (по учету), я и еще один из лейтенантов. В штабе дивизии к нам примкнул еще один лейтенант из офицеров связи командования. Судя по отметке в книге учета, находящейся в Архиве МО, нас откомандировали на учебу 9 июля 1942 года. Нам выдали направление (одно на всех), сухой паек и продовольственный аттестат. Приказано было сдать личное оружие. Сдал и я свой пистолет «ТТ», но оставил неучтенный револьвер, так как даже в тылу он всегда мог пригодиться в то суровое военное время. Только нехватка личного оружия на фронте вынуждала к сдаче его офицерами при временном выбытии из части. До 1943 года обычно личное оружие выдавалось только командирам боевых подразделений, а начальники служб тыла, связи, саперных подразделений его не имели. В связи с этим приведу еще такой пример. Весной 1942 года совершенно перестали поступать на снабжение револьверные боеприпасы, и вооруженцы додумались рассверливать барабанные каморы револьверов под пистолетный патрон и ими стреляли, так как калибр пули соответствовал, хотя бывали осечки.

Получив проездные документы, мы выехали до ближайшей железнодорожной станции Ростов-на-Дону.

Этот город был родиной троих моих попутчиков, в нем проживали их близкие и родственники. Уже в пути следования они договорились провести там не менее трех суток, так как срок прибытия нам установили с расчетом всяких случайностей. Только я один был не ростовчанином, но заверил попутчиков, что приют себе найти смогу, рассчитывая на ту самую тетушку на кирпичном заводе.

Из машины мы вышли в знакомом мне центре у рынка, где я встретил и узнал уже известного читателю фотографа. Спешить мне было некуда, и я устроился на стуле перед объективом аппарата теперь уже в летнем обмундировании с комсоставским ремнем с двумя портупеями, снятыми с погибшего лейтенанта, при малиновых петлицах мирного времени с рубиновыми квадратиками на них, которые неизвестно где добыл мне ротный старшина. Были и нарукавные знаки в брючном кармане, которые не успел пришить. Фотограф предложил сложить руки накрест и приложил мое украшение на рукав для съемки. Вытерпел положенную для съемки минуту, но тут тишину города нарушили гудки заводов и фабрик и вой сирен, возвещавших воздушную тревогу. Рядом с фотографом стоял мастер, точивший ножи, ножницы, правивший бритвы, и я по случаю отдал ему наточить последнюю и единственную память о покойном отце — его бритву. Однако, услышав сирены и оставив на месте орудия своего труда, оба мастера быстро убежали в убежище. А я стоял неприкаянным и размышлял, куда бежать. Когда уже послышался гул авиационных моторов и начали палить наши зенитки, один милиционер потащил меня в глубокое бомбоубежище под городским собором. Оно было переполнено базарным городским людом. Я протолкался к стенке, сзади меня схватила в крепкие объятия девица лет семнадцати, прижалась к моей спине и вздрагивала при каждом взрыве бомбы. Она обильно лила слезы и призывала родненькую маму в защиту. Младшая ее сестренка, закрыв личико ладонями, тоже что-то шептала, вроде молитвы. После первых разрывов в соседнем корпусе патронного завода начали взрываться боеприпасы. Бомбежка длилась не менее пятнадцати минут. Самолеты улетели, не потеряв от зенитного огня ни одной машины. Но треск горевших ящиков с патронами  долго еще был слышен, пока пожарные не погасили пожар. Выйдя на площадь, я застал своих мастеров на месте. Они вручили мне бритву и шесть фотографий. Снимок того собора я сделал много лет спустя, когда ветераны праздновали сорокалетие победы в 1985 году.

Завернув снимки в мокром виде в газетную бумагу, мастер поручил еще раз промыть их в воде и досушить дома. (Как далеко был мой дом в ту лихую годину!) Не желая еще раз спасаться в бомбоубежище, я направил свои стопы на кирпичный завод и через час был у знакомого мне с зимы барака. Постучался в дверь, но мне никто не открыл. Выглянула соседка и узнала меня, запомнив с зимнего появления. Она объяснила, что моя тетка с началом интенсивных бомбежек бежала от них в станицу Мечетинскую за Дон, препоручив ключ от своей комнатки ей. Я объяснил цель своего посещения, и она охотно открыла дверь. Она позвала меня к себе и тут же отправила младшую дочь с ведром за вином в ближайший киоск, где оно продавалось в разлив. Это было знаменитое Цимлянское. Продажа велась по довоенной цене без всяких карточек. Я вынул кое-что из своих дорожных запасов. Обедали мы, запивая хорошим винцом. Бомбежки, как по расписанию, повторялись ежедневно три раза в день. Жители поселка прятались в щелях, но сюда ни одна бомба не была сброшена, так как кирпичи не представляли для немцев стратегического значения, хотя именно из них возводились баррикады на западной окраине города. Вечером за ужином мы снова угощались вином. У соседки были две дочери. Старшей было лет семнадцать, а матери до сорока лет. Накануне ее муж был призван и интендантом отправлен на фронт. Старшая дочь строила мне «глазки». Она пригласила подружку, недавно вышедшую замуж и уже проводившую своего мужа на фронт. Та принесла гитару и пела «блатные» песни, подчеркивая ими свое «пролетарское» ростовское происхождение. Но снова послышался сигнал воздушной тревоги, и меня увели в щели за домом. Здесь повторилось то же, что я слышал и в подвале собора днем: слезы и причитания, призывы к всевышнему пощадить их судьбы и кров. С молодушки как ветром сдуло всю ее браваду, она причитала наравне с другими и даже больше.  

В условленный день и час я и мои попутчики собрались в пустом здании железнодорожной станции у кассы. Дальние поезда на север уже не ходили. Только пригородный поезд до Новочеркасска стоял у перрона, на нем мы и выехали. Через час мы спустились на пустынную платформу Новочеркасска, и здесь я увидел выходящего из здания вокзала моего бывшего комбата Нила Александровича Зайцева. На его груди сиял новый орден Красного Знамени Сам он выглядел изможденным после тяжелого ранения в грудь, поэтому обнялись мы без прижиманий и похлопываний. Все в группе знали Зайцева и решили «обмыть» его первую награду, а в буфете кстати продавалось Цимлянское. Зайцев получил в госпитале отпуск по ранению и должен был ехать в Краснодар к родным. Прощаясь с ним, я вспомнил о фотографиях и решил подарить одну из них ему, сделав дарственную надпись на обороте. В почтовом отделении нашелся конверт, и я написал письмо родным, в котором известил о выбытии на учебу и тоже вложил пару снимков. Я попросил Нила Александровича опустить это письмо на станциях Кропоткинской или Армавире, что он и сделал. Снимки были получены родными. Летом 1985 года я был приглашен на встречу однополчан 339-й дивизии и узнал, что Зайцев тоже поддерживает связь с советом ветеранов, а проживает он в Москве. Вернувшись, я немедленно обратился в адресный стол Москвы и получил его адрес, но, к великому сожалению, он уже был в другом мире. Его супруга показала мне коробку с его фотографиями, среди которых был и тот мой снимок 1942 года. Она предложила выбрать на память его фотографию — на ней он запечатлен в послевоенные годы, и на его груди были ордена Отечественной войны 1-й степени и Александра Невского в дополнение к тому ордену Красного Знамени еще без колодки. Те ордена чтились, в конце войны как знаки геройского отличия.

Далее до узловой станции Лихая мы ехали на грузовике. Это было 14 июля. Немцы уже выходили в окрестности Лихой и Новочеркасска. Станция была переполнена эшелонами, кроме того, везде поддеревьями стояли только что вышедшие из боя танки, за ними и охотились вражеские «Юнкерсы» Под одной раскидистой акацией танкисты прямо на броне обедали с сухарями из консервных банок и прикладывались к кружкам, черпая прямо из погнутого  промасленного ведра какую-то жидкость. Предложили и пехоте. Надо сказать, что танкисты к ней относились с самым душевным уважением, не то что артиллеристы или конники. Мы приняли приглашение, и нам вручили по сухарю и кружке того самого напитка, который оказался разливным коньяком неизвестной марки. Пока мы грызли сухари, они рассказали нам о трагедии под Барвенково и об отходе нескольких армий Юго-Западного и Южного фронтов. Мы об этом ничего не знали.

Бегство

Тут снова «завыли» паровозные гудки, предвещая новый налет вражеской авиации. Танкисты полезли под танки, куда последовали и мы. Налет был массированным и безнаказанным для немцев, так как зениток не было, а наша истребительная авиация в те дни вообще не показывалась в воздухе. До нас доносились только непрерывные пулеметные очереди «Максимов» с соседней полуторки, принадлежавшей танкистам. Потом услышали крики: «Горит, горит!». Когда мы вылезли из-под танка, то увидели горящий самолет и обезумевшие глаза наводчика пулемета, который, выпустив тысячу патронов, не мог оторвать ладоней от рукояти пулемета. Он даже рот расцепить не мог от перенесенного страха пикировавших на него бомбардировщиков. Так и увезли героя в санчасть, чтобы сделать ему противошоковый укол.

Военного коменданта на станции уже не оказалось, а машинисты сказали, что в сторону Сталинграда составы не идут. Карту нас не было, и мы решили пробиваться на станцию Тацинскую. Всю ночь мы ехали на разных перекладных и к утру 16 июля въехали в станицу, имевшую железнодорожную станцию.

Мы были голодны и решили искать продпункт на станции, но его там не оказалось. Вся станица была заполнена машинами и телегами гужевого транспорта. Везде царила паника. Только мы отошли от станции, как на нее был совершен налет бомбардировщиков «Хейнкель-111». Они сбросили свой смертоносный груз на эшелоны и пристанционные склады. Мы подумали, что, возможно, найдем что-либо съестное, но продовольствия нигде не было, а всевозможное обмундирование и обувь стали грабить не только местные жители, но и наши армейские обозники,  видимо, для последующего обмена на продукты танки{4}. Нам без своего транспорта было не до плащей, шинелей и сапог.

Неожиданно раздалось несколько разрывов артиллерийских снарядов. Какая тут началась паника! Все машины, трактора с орудиями и повозки ринулись на восточную окраину станицы в надежде поскорее уйти от места обстрела. Полевая дорога вела на пригорок. Многие ехали даже обочинами. За все время я не увидел и не услышал ни одного слова команды или какого-либо распоряжения относительно занятия позиции или рубежа. Впрочем, пехоты и танков здесь не было видно, только транспортники и обозники, которыми никто не руководил и не управлял. В колонне двигались пушки-гаубицы большого калибра на прицепе тракторов ЧТЗ, ими руководила женщина воентехник первого ранга с тремя квадратиками в петличках. Ее команды охотно выполняли, но артиллерийских командиров я не видел. Поднимаясь на пригорок, я бросил на обочину свою шинель. Пыль стояла огромным столбом над всей полевой дорогой, маскируя отходящую колонну как дымовой шашкой.

Дышать было нечем в этой сплошной, непроглядной завесе, и я решил свернуть вправо, чтобы далее следовать проселочной полевой дорогой. Увидел балку, по которой протекал ручеек. В нем застряла полуторка железнодорожников, и они безуспешно толкали и не могли ее вытолкнуть. Я подбежал и помог им. Наконец выехали на сухую дорогу, и они бросились в кузов. Я тоже с заднего борта попытался влезть, но получил удар по кистям рук, машина поехала, а я ост алея. Вытащив свой револьвер, я сделал три выстрела по колесам и прострелил одну шину. Но они и тогда не остановили машину, только один из мужчин вытащил немецкую винтовку и пригрозил мне. Кто это был? Наши? Немцы?

Я снова вернулся в колонну. Начальница тракторной тяги гаубиц пригласила меня на сиденье трактора, и мы  пару часов ехали и вели разговор на злободневную тему нашего грандиозного бегства. Потом поблагодарив ее за участие, я спрыгнул с трактора, и меня подобрал один ездовой конной упряжки, чтобы я подменил его, пока он делал «перекус» Он предложил и мне пару сухарей и фляжку с теплой водой. По очереди мы управляли лошадьми и иногда засыпали. Вечером у ручья сделали остановку, чтобы подкормить лошадок. Сварили перловую кашу и подкрепились. Более всего мы дорожили и охраняли буквально с оружием на изготовку нашу пару лошадей.

В наступившем рассвете мы увидели голубую ленту Дона и слева большую станицу Константиновскую, где был большой понтонный мост. Здесь, в начале спуска дороги, на обочине я увидел стоящего одного из моих попутчиков — лейтенанта по имени Петр. Мы обрадовались встрече. Ни он, ни я ничего не знали об остальных двоих из нашей команды. Я спрыгнул с повозки, и мы начали спускаться к реке южнее станицы с ее мостом, который подвергался непрерывным налетам вражеской авиации и бомбежкам. Мы решили искать другой способ переправы и он вскоре перед нами возник — обычная рыбачья лодка, на которой ее хозяин перевозил на другой берег таких же солдат, как и мы. Следующим рейсом он доставил нас на противоположный берег. Пройдя с десяток шагов, мы увидели грядку с огурцами. Собрали несколько штук и съели их без соли и хлеба, затем в изнеможении крепко уснули на лужайке. Проснувшись через пару часов, решили продолжить наш путь в сторону хутора, видневшегося вдали.

В одном из более зажиточных дворов увидели старика на порожке дома и его старуху, хлопотавшую у летней печки во дворе. Зашли во двор без спроса, поздоровались и сели на ступеньки. Я сразу понял, что мой попутчик более моего стесняется начинать разговор о еде, поэтому я спросил прямо: у кого можно купить что-либо из продуктов. Но старик ответил, что мы не первые с таким вопросом обращаемся. Я вспомнил о вчерашней стрельбе из револьвера по колесам полуторки и решил перезарядить барабан. Вынул его и начал шомполом выбивать пустые гильзы и вкладывать боевые патроны. Я как-то даже не придал значения этому, а на деда подействовало. Он немедленно поднялся, спустился в погреб и вынес полкаравая  хлеба и сала размером с кусок хозяйственного мыла и велел жене налить нам по миске супа. Я оставлял им денег, но они не взяли, надеясь на то, что, может, и их сынов накормит какая-нибудь доброжелательная хозяйка. Мы сердечно поблагодарили хозяев, унося не только полбулки хлеба и сало, но и теплоту в сердце.

Нам нужно было выходить к железной дороге Кропоткинская-Сальск-Сталинград, чтобы разыскать пресловутые наши курсы в таком сплошном потоке отступления двух фронтов. Дед посоветовал нам держать путь на станицу Большую Мартыновку и далее выходить на ближайшую станцию Кубырле. Во вчерашнем потоке бегущих мы много раз видели отступавших на самых различных видах транспорта, вплоть до верховых лошадей с телогрейкой вместо седла. Петр высказал мысль о том, что и нам следовало бы подумать об этом. И тут на пустынной полевой дороге обгоняет нас мальчишка на рессорной двуколке. Она свернула вправо к полевому вагончику, у которого обычно бригадные стряпухи готовили еду колхозным работягам. В данном случае мальчик, видимо, привез обед отцу-трактористу. Петр отвязал повод и занял место в этой двуколке и скомандовал мне: «Карета подана!» Мне ничего не оставалось, как сесть и с чувством огромного стыда продолжить наш путь дальше. Весь день мы ехали теперь по совершенно пустынным полевым дорогам, изредка подкармливая коня на обочинах дорог. К вечеру появились тучи и мы продолжили путь, пока в темноте при вспышках молнии не увидели впереди село. Да, это была Большая Мартыновка — донская станица. Все дворы в ней были заполнены кавалерийскими лошадьми. В комнатах вповалку спали всадники, не выставив не только часовых, но и обычных дневальных. Разразился гром, и начался дождь, от которого мы смогли укрыться только в курятнике, всполошив хохлаток полуночным визитом к ним. После ливня мы в темноте выехали за околицу и выпрягли лошадь на лужайку. Сами мы, сидя в дрожках, ожидали рассвет. При восходе солнца мы позавтракали нашими скудными припасами и поехали на восток. Только во второй половине дня мы увидели вдалеке проходящий поезд и услышали его гудок. Работавшее звено молодых колхозниц подтвердило нашу догадку о том, что впереди станция  Кубырле. Лошадь наша выработала свои последние лошадиные силы и понуро стояла на обочине. Я предложил девчатам в общее их пользование коня с двуколкой, за что они нас хорошо покормили теплым еще кулешом и домашними фруктами. Последние пять километров мы прошли пешком, как и положено пехоте. Возвращение двуколки колхозницам хоть в какой-то мере оправдывал тот неблаговидный поступок, который мы совершили вчера с изъятием ее у колхозников.

Добрались до станции Кубырле. Теперь этот населенный пункт именуется Пролетарским. Ничего не узнав здесь, мы решили ехать в Сталинград, чтобы выяснить судьбу наших курсов. На подножке товарного вагона мы доехали до города Котельниково, где была городская военная комендатура. У коменданта мы выяснили, что все учебные заведения выводятся из города в южном направлении. Мы были голодны и без продовольственного аттестата, который остался с общим на всех направлением на курсы у нашего старшего, бывшего ПНШ-4 нашего полка. Неожиданно мы оказались рядом со столовой военного училища летного состава. Я поинтересовался у поварихи насчет еды, и она предложила нам пол кастрюли перловой каши без хлеба. Мы поблагодарили сердобольную женщину и вернулись на станцию. Первым же поездом в южном направлении мы выехали, устроившись на ступеньках санитарного вагона. Вечерело, когда медсестра впустила нас в тамбур, а после ужина для раненых предложила нам и ужин — такую же точно кашу, какой угощали нас в Котельниково, но мы были рады и такой пище. Утром мы сошли с поезда в городе Сальске. Здесь ничего выяснить не удалось, так как комендатуры не было. В городе было тихо, он еще не подвергался налетам авиации противника. Через него уже начали отходить какие-то обозы и команды, в основном не вдоль железной дороги, а на юго-восток, в сторону Ставропольского края.

Мы решили провести ночь в городе, чье наименование носил мой родной 1135-й стрелковый Сальский полк. От стыда я твердо решил не признаваться об этом печальном факте местным жителям. Приютила нас на ночь одна сердобольная женщина, покормившая ужином. На ночь мы устроились на совершенно свежей соломе во дворе, хозяйка  дала нам по подушке и летнее одеяло. Утром после завтрака мы простились и, поблагодарив за приют и питание, влились в одну из проходящих неорганизованных колонн.

На одном из перекрестков полевых дорог мы решили подождать другие проходящие части. Вскоре увидели в первой шеренге колонны нашего старшего группы, который за эти дни отпустил бородку и усы. Рядом с ним шагал и четвертый наш лейтенант. Вот, право, как оказался мир тесен! Оказалось, что наши попутчики отыскали наши курсы. Это для нас имело огромное значение, так как метаться по дорогам отступления без всяких сопроводительных документов было крайне опасно, а мы не имели даже удостоверений личности, которые в войну не выдавались. Читатель поймет опасность нашего положения, если вникнет в то, что это было 26 июня, то есть в самый канун выхода в свет знаменитого приказа Верховного «Ни шагу назад» под номером 227 от 28 июля 1942 года.

Справа от дороги показался большой пруд с чистой водой, и нам скомандовали большой привал, чтобы помыть портянки, белье, да и обмундирование. У меня сохранился кусок бельевого мыла, который очень пригодился всей нашей команде. Сделав постирушку, мы долго барахтались в воде, смывая многодневную пыль. О трусах и майках мы в те годы и понятия не имели, поэтому мылись и сушились, как ныне нудисты. Я решил надеть еще влажные кальсоны и в это время услышал из кустов свою фамилию и направился туда. Каково же было мое изумление, когда у повозки увидел в кругу людей у котла своего последнего командира батальона — капитана и адъютанта старшего — того же сапера Байстригина, а с ними вместе с ездовым и бывшего своего старшину роты, ставшего теперь командиром хозяйственного взвода батальона. Они деревянными ложками черпали и ели с сухарями пшенный суп из котла. Не много ли таких неожиданных встреч за какую-нибудь первую половину дня? Я только и сумел молвить: «Мир тесен!»

Старшина тут же дал мне ложку и предложил участвовать в их трапезе. Оказалось, что шли уже вторые сутки, как был сдан Ростов. Оставив оборону на реке Миус, войска 56-й армии бежали, чтобы не оказаться в котле после выхода немцев к Азовскому морю и захвата донской столицы.  

В той панической неразберихе в ночное время комбат с начальником штаба батальона потеряли управление ротами и далеко уклонились от маршрута отхода основных сил дивизии. Они оторвались так далеко, что их могли признать дезертирами, чего они и боялись в то время. Видимо, батальоном командовал в это время заместитель командира батальона капитан Ищенко Е. П.

Расспрашивать дальше было бесполезно. Я услышал команду: «Приготовиться к движению» и, поблагодарив за обед, побежал снимать с веток одежду. Надевать пришлось еще влажную. Подбежавший старшина вручил мне в вещевом мешке пару килограммов сухарей и банку тушенки. На прощание он сказал:» С вами мы бы не заблудились...» В походном строю я рассказал своим однополчанам о встрече с бывшими сослуживцами, и мы представили огромный размах той катастрофы, которая произошла в разгар лета сорок второго года на юге советско-германского фронта. Немцы устремились к Сталинграду и на Кавказ к нашим нефтяным источникам.

Так как я был небольшого роста, то всегда безошибочно занимал место в последней шеренге, куда и пристроился в ходе марша. Рядом позвякивал «малиновым» звоном своих шпор старший лейтенант с синими петлицами и эмблемами кавалериста (скрещенные шашки на фоне подковы) на них. Сосед был коммуникабельным, он представился, назвав себя Епьниковым Афанасием Ивановичем. Родом он оказался из села Надежда, что под самым Ставрополем. Я тоже назвался, и он обрадовался, что мы земляки из одного края. Протянув руку, он сказал: «Будем дружить». Далее он предупредил, чтобы я держался ближе к нему. Полезность этого я вскоре понял из его практических действий. Колонна курсов вступала в большое село Белая Глина. Мой новый друг успел захватить под жилье приличную хату с молодой хозяйкой и поручил мне охранять их от посягательств других охотников, а сам отлучился на минутку, после чего принес бутылку самогонки. Так началась наша дружба. Он всегда являлся добытчиком, а я всего лишь хранителем. С такими людьми было удобно дружить, полагаясь на их контактность с местным населением. Таким был сапер Николай Стрижов на Кубани, таким мне показался и Афанасий с первых часов знакомства.  

Наутро за завтраком из полевой кухни: нам приказали оставаться в помещении школы, где должна быть прочитана лекция. Но это была не лекция, а указания начальника курсов о том, что нам предстоит длительный марш до города Прохладного. Понятно, что это слишком далеко, и он рекомендовал добираться самостоятельно любым видом транспорта. Тогда он еще не знал о вышедшем приказе Верховного. Мой друг сразу принял решение непременно навестить мать в селе и сестер в Ставрополе, а потом заехать и к моей матери в Черкесской автономии.

Покинув Белую Глину, мы прямо в поле сумели сесть на ступеньки железнодорожных цистерн и доехали до Тихорецка, потом до Кропоткина, откуда на пригородном поезде приехали в Ставрополь и оказались у замужних сестер моего друга. Несмотря на тяжелое время, встреча была с выпивкой, со слезами радости и горя одновременно. Вечером мы были в селе, в родной хате друга, где были проводы его младшего брата в армию. Затем мы, простившись с его родными, поездами снова выехали до Кропоткина, а далее на юг через Армавир к ближайшей станции Невинномысской.

Ехали мы на тендере паровоза. Перед нашим приездом эту станцию впервые бомбили немецкие самолеты. На перроне вокзала лежали неубранные трупы эвакуированных, в их вещах уже «шуровали» железнодорожники. Здесь мы встретили еще двоих наших попутчиков с курсов. Пошли искать продпункт, так как мой друг еще не успел сдать свой продовольственный аттестат на курсах и надеялся получить сухой паек. Рядом оказалась вокзальная столовая. В ней уже были выбиты окна, хотя дверь была на замке. Один из наших проник в окно и передал нам булку хлеба и с десяток подгоревших котлет прямо со сковородки на плите. С этой добычей мы удалились подальше от станции. Одна из казачек предложила покормить нас свежим борщом, и мы пообедали первый раз за этот день. Обстановка оказалась настолько сложной, что я даже не стал напоминать другу о поездке к моей матери, так как очень опасался отрыва от главной железнодорожной магистрали. В предгорьях вполне можно было оказаться прижатым к горам со всеми вытекающими последствиями.  

Снова товарными вагонами мы прибыли на следующее утро на крупную узловую станцию Минеральные Воды. Ее тоже перед нашим приездом впервые отбомбили немецкие самолеты.

Почти все железнодорожные пути были забиты эшелонами с эвакуированным оборудованием, грузами и скотом. Стоял состав с погруженными свиньями какого-то совхоза, которых уже никто ничем не кормил. Наши попутчики ушли на продпункт, так как мы слышали, что там военным раздают хлеб, а мы с другом решили упросить свинарок дать поросенка для забоя на питание. Но они ни под каким предлогом не решались на это, хотя свиньям было в пору поедать самих себя в вагонах без корма и воды. Друг выбросил одного прямо на пути и, взяв мой револьвер, подстрелил, избавив от голодных мучений.

Встретились с попутчиками и вышли на восточную окраину города. Здесь в одном из дворов мы обнаружили свежую солому, на костре из которой можно было осмолить поросенка. Нас впустили во двор, и я быстро справился с разделкой тушки, а три девушки-хозяйки уже приготовили котел для варки мяса с молодым картофелем, который предложили нам прямо с грядки. Приготовленная пища из свежего мяса утолила наш голод, но вовсе не улучшила настроения, особенно нас двоих, покидавших свои родные места. Девицы прямо сказали: «Куда же вам дальше отходить? Оставайтесь, здесь найдется, кому вас приголубить». Только одна из них была замужем и имела ребенка. Афанасий начал уточнять, кому он может стать утехой, но я положил руку на кобуру револьвера, и он все обратил в шутку.

Я все время чувствовал себя виноватым перед родительницей, сестрами и братишкой, что не смог отойти от железной дороги на 30 километров и увидеться с ними хоть один час. Позже я понял, что поступил тогда правильно, иначе оказался бы припертым к перевалам Кавказского хребта и в лучшем случае попал бы в плен.

Мы снова вышли на большак, ведущий к нашему пункту назначения. Колонны автомобилей и гужевого транспорта пылили на грунтовых дорогах. Вечер застал нас у одного хутора недалеко от Георгиевска, там мы и остановились на ночлег. Старушка, приютившая нас, намекнула  на то, что ее сосед припрятал под кукурузными стеблями колхозный тарантас, на котором возил председателя, и пару коней. Афанасий вскрыл утайку гужевого транспорта и конфисковал в пользу армии. На следующий день ехали мы на своей линейке. Преимуществ перед пешим маршем было больше, чем недостатков. Во второй половине дня мы увидели справа от дороги строения какой-то фермы, откуда военные несли забитых кур. Мы тоже свернули и получили десяток тушек. Вечером мы были в городе Прохладном, где уже дымила полевая кухня, и привезенные нами куры были весьма кстати.

И снова новая задача на переход, теперь уже до узловой станции Беслан, куда мы добирались на своем транспорте. С этой станции ехали поездом до города Орджоникидзе. Это был город моего военного училища. Разместили нас во втором пехотном училище, которое полностью было выведено на фронт. Нам была прочитана лекция на тему: «Особенности совершения маршей в горно-лесистой местности». Я не запомнил ни одного из правил той убогой лекции, построенной на положениях боевых уставов.

Утром в конце августа курсы походной колонной выступили с двумя повозками и походной кухней по Военно-Грузинской дороге через Крестовый перевал. На выходе из города я окинул взглядом до боли знакомую мне проходную и корпуса своего училища. На территории никого не было видно, видимо, и оно уже сражалось на подступах к Сталинграду. Военно-Грузинская дорога была мне знакома на протяжении десяти километров. По ней мы ходили на стрельбище, по ней совершали марш-броски и в составе караула ходили на охрану водонасосной станции, питавшей весь город водой. Сейчас уже трудно вспомнить, сколько дней продолжался наш марш в 202 км от училища до Тбилиси. Но до грузинской столицы мы не дошли. Нас погрузили на открытые платформы в городе Мцхета и повезли по железной дороге до Сухуми, где и выгрузили, разместив в лесу недалеко от моря.

Еще пару слов об Афанасии Ельникове. Как-то возвращались мы из города в свой лесной табор через железнодорожную станцию, где имелся продовольственный  пункт для проезжавших воинских команд и отдельных военнослужащих. Здесь можно было получить продовольствие в виде сухого пайка или горячую пищу в столовой по продовольственному аттестату, выдававшемуся всем командированным. В то время бланков аттестатов не имелось, и писались они от руки на любом листике бумаги с прикладыванием печати. Об этом и вспомнил мой друг Афоня. Такой аттестат на свое имя он получил на два человека, когда командировался из своего кавалерийского полка на курсы, Прибыв в наш «колледж», он не успел сдать его в хозяйственную часть. Сейчас он вспомнил о нем и тщательно рассматривал этот документ, размышляя, как из него извлечь наибольшую выгоду. В аттестате было написано, что старший лейтенант Ельников А. И. и с ним один человек по такое-то число удовлетворены продовольственным пайком. После этого прошел уже месяц. За прожитое время на продовольственных пунктах пайки не выдавали и можно было получить только наперед на трое суток. Не смущаясь, он в почтовом отделении дописывает к слову «один» «надцать» и получает сухим пайком на трое суток тридцать шесть сутодач. Это составило несколько буханок хлеба, пакет сухарей, несколько банок тушенки и рыбных консервов, была и местная брынза из овечьего молока. За буханку хлеба кладовщик дал нам пару мешков, и все это продовольствие мы унесли со склада. Напрасно я переживал и волновался. Все обошлось без последствий. Оставив булку хлеба, немного сухарей, брынзу и консервы, Афоня тут же обменял хлеб и сухари на «чачу» — грузинский виноградный самогон, — и мы удалились в наш лагерь.

Через пару дней нам объявили о распределении всех бывших слушателей курсов по армиям Закавказского фронта. Мне предстояло убыть под Новороссийск в 47-ю армию, а Афанасию в 18-ю армию. Мы переживали, что пути наши расходятся. Курсы расформировывались, так как на этом фронте таковые были свои.

Мы прибыли в отдел кадров фронта, где мой друг сумел провернуть еще одну операцию. За время отступления и длительных маршей наша обувь пришла в полную негодность, да и гимнастерки с шароварами прохудились на локтях и коленях. Афанасий разведал, что здесь  есть вещевой склад, и за бутылку чачи договорился о замене нашего поношенного обмундирования. Вернулся он со склада в новом обмундировании и потребовал, чтобы я следовал за ним на склад. Заведующий предложил нам подобрать одежду по росту и взамен оставить свою поношенную. Мой друг успел надеть на меня два комплекта. Выйдя со склада, я разоблачился, и он тут же поменял второй комплект снова на чачу и грецкие орехи. Каково было наше разочарование, когда мы убедились, что наши брюки и сорочки оказались из обыкновенной сатиновой ткани и даже не цвета хаки, а серого. Но тогда об этом не задумывались. Еще хуже было, когда вместо наших разбитых «кирзачей» нам выдали английские ботинки из свиной кожи, сильно походившие на футбольные бутсы. Афанасий оставил свои старые сапоги со шпорами, а я в придачу получил к ботинкам пятиметровые «голенища», как именовали тогда обмотки. В этой одежонке пришлось встретить и провести на перевалах зиму, получив к холодам телогрейку тоже из сатиновой ткани и башлык из серой байковой фланели, так как тогда даже солдатских ушанок не было.

В один из дней я был назначен сопровождающим на автомобиль, на котором наши офицеры отправлялись в 18-ю армию. По единственной приморской дороге движение автотранспорта было весьма интенсивным. Часто возникали пробки. У одной из них, где заглохла полуторка, мы остановились. Вдруг появилась кавалькада легковых автомобилей. Из второй машины вышел знакомый всем по своим усам маршал Буденный С.М. и подошел к кабине полуторки, в которой спал техник-интендант первого ранга. Шофер маршала окликнул его, и тот предстал перед очами командующего войсками фронта. Семен Михайлович отвесил ему зуботычину, а у шофера мигом спихнули машину на обочину, освободив проезд.

Расставание с моим другом было теплым. Он беспокоился, что я со своим характером сгину без его опеки. Более чем месячная дружба на дорогах войны сблизила нас, как земляков. Жалко, что мы не обменялись домашними адресами, хотя я прекрасно помнил его хутор Надежда в шести километрах от Ставрополя. Несколько раз  писал туда в послевоенное время, просил узнать однополчан-ставропольчан, но так ничего не смог выяснить о его судьбе.

Северокавказский фронт

Через пару дней получил и я направление под Новороссийск. В Фальшивом Геленджике размещался штаб Черноморской группы войск. Командующим ею был генерал Петров И. Е., а Членом Военного Совета у него был Л.М. Каганович, народный комиссар путей сообщения и член Политбюро ЦК ВКП(б). Все отделы полевого управления 47-й армии размещались в окрестностях Геленджикской бухты, и в составе одной из групп я прибыл в отдел кадров этой армии. Вскоре на армейские курсы младших лейтенантов из наших офицеров отобрали нескольких человек в качестве командиров учебных взводов, в число которых попал и я. Подбор производился по принципу наличия фронтового опыта и методических навыков. Курсы находились в греческом селе Пшада, где-то между Геленджиком и Туапсе.

Армия держала оборону на широком фронте на левом фланге Черноморской группы войск, входившей в Закавказский фронт. В ее состав входили 318, 337, 383, 216,176 и 339-я стрелковые, 242-я горнострелковая дивизии и три отдельных стрелковых бригады. Передний край фронта простирался от станицы Азовской на правом фланге до Цемесской бухты у самого Новороссийска по северному подножию гор Главного Кавказского хребта.

Итак, из не состоявшегося слушателя фронтовых курсов я превратился в командира учебного взвода и преподавателя почти всех военных дисциплин трехмесячных армейских курсов младших лейтенантов. Нам вменялось в обязанность обучать курсантов тактике пехотных подразделений, огневому делу, материальной части всего стрелкового оружия, строевой подготовке, физкультуре и рукопашному бою, инженерной подготовке, топографии и всем уставам. Из преподавателей-специалистов был только химик. Организационно курсы включали две стрелковые и одну пулеметную роты, в каждой по три учебных взвода. Возглавлял курсы подполковник, у которого в подчинении был и начальник учебной части и три командира учебных  рот. В каждом учебном стрелковом взводе было по одному ручному пулемету и личное оружие курсантов, с которым они пришли из боевых частей, чаще всего это были карабины и реже автоматы ППШ. Никаких учебных пособий, естественно, не было, в том числе и уставов и наставлений, так как курсы создавались на пустом месте. Курсантами являлись рядовые и сержанты из стрелковых частей и подразделений. Образование курсантам требовалось иметь не ниже семи классов. Но были воины и с начальным образованием, которые проявили себя в бою на сержантских должностях. Пулеметчиками были матросы в основном из бригад морской пехоты, которые комплектовались экипажами затонувших кораблей и матросами из всех береговых тыловых служб. Моряков можно было узнать только по морской экипировке да блатным одесским песням.

За три дня мы пополнились и организационно оформились. Мой первый взвод первой роты разместили в помещении поселкового детского сада, состоявшего из двух комнаток. Нам выдали матрасные чехлы, которые курсанты наполнили опавшими листьями, и мы спали прямо на полу, укрываясь шинелями. Командиром роты был назначен старший лейтенант, имевший парадно-выходное обмундирование с довоенными знаками различия. По всему было видно, что он еще не нюхал пороха. Он совершенно не вникал ни в организационный, ни в учебный процессы взводов. Скорее всего, у него была «лохматая рука» в верхах, о чем нам было неведомо, так как он даже взводным не представился, как, впрочем, и всей роте.

Расписание занятий было составлено на все взводы одно, и мы приступили к работе. Два дня я нажимал на тактические занятия, отрабатывая те приемы, которым нас учили год тому назад, хотя и с учетом только что вышедшего Боевого устава пехоты, часть 1-я (БУП-42). По основным положениям нового устава начальник курсов сделал для командиров обобщенное сообщение, и мы его приняли к руководству. Речь в основном шла об изменении боевых порядков: о введении пехотной цепи в наступлении и сплошной линии траншейной обороны до батальонного уровня, а также о месте командира в бою. Эти положения получили свое дальнейшее развитие в 1943 и  1944 годах в специальных наставлениях по прорыву позиционной обороны противника и по организации огня в нашей позиционной обороне, которое основывалось на полученном опыте боев.

Видимо, на третий день занятий в конце сентября после завтрака я вывел курсантов на занятия по строевой подготовке в прилегавший колхозный сад, уже сбросивший листву. Я показал, какие необходимо отрабатывать приемы и приказал командирам отделений приступить к занятиям самостоятельно. Один из курсантов сообщил мне, что в расположение взвода проследовал начальник курсов с начальником учебной части. Я бегом бросился им докладывать и уже в помещении вдруг услышал визг бомб и два разрыва на месте, где проходили занятия. Мы упали на пол, потом я вскочил и бросился к местам разрывов, откуда слышались стоны раненых. Все начальство сбежало, и я остался с убитым сержантом и шестью ранеными без всякой медицинской помощи. Начальник курсов слышал стоны, но не направил к раненым даже санитарного инструктора курсов.

Перевязав им раны разорванным бельем и полотенцами, я помог раненым выйти на улочку, где проезжала колхозная повозка, на которой я и отвез их на медицинский пункт для проходящих раненых, расположенный в крайней хате на западной окраине села. Меня приняли врач с медицинской сестрой и санитаркой. Врач сообщила о том, что никаких обезболивающих средств не имеет, а располагает только скальпелем и стираными бинтами. Для обработки ран солдатам просила выделить пятерых крепких человек, которые смогли бы держать каждого раненого за руку или ногу и за голову. Первым положили помощника командира взвода, у которого была проникающая рана в грудь. Сделав перевязку, его тут же на проходящей машине отправили с сопровождающим сержантом за 20 километров в Туапсинский госпиталь. Остальные бойцы были ранены в конечности.

Видимо, самым страшным для меня моментом в жизни явились те несколько часов, что я провел у изголовий своих курсантов, удерживая головы этих страдальцев. Четыре курсанта удерживали конечности, как на распятье, а врач извлекала из ран осколки, не имея ни пинцета, ни зажимов,  ни резиновых перчаток, орудуя только скальпелем и перевязывая раны стираными бинтами, смоченными раствором марганцовки или фурацилина. Два курсанта постоянно делали самокрутки, прикуривали их и давали затягиваться: одну — страдальцу, а вторую — нашей исцелительнице. Благо недостатка в хорошем табаке в этом селе не было, так как именно здесь он выращивался и сушился.

В сквозные раны врач протаскивала смоченный бинт и протягивала его как сквозь ткань нитку с иголкой. Часа за три все было окончено. И за все это время ни один человек не прибыл от командования и не поинтересовался исходом обработки раненых, в том числе и командир роты. Только на следующий день на моем рапорте о случившемся в учебном взводе начальник курсов наложил резолюцию о выделении из каждого учебного стрелкового взвода по одному курсанту на покрытие некомплекта моего взвода. Узнав, что не отправлена даже «похоронка» на погибшего сержанта, я написал письмо родным с указанием причин гибели и месте похорон.

Возвращаясь на следующий день строем с полевых занятий, мы проходили мимо медицинского пункта. На порожке стояли три женщины в белых халатах. Я подал команду: «Взвод, смирно, равнение на ...лево!» Женщины подтянулись и с улыбкой проводили строй. И хоть это не было предусмотрено Строевым уставом, я считал, что поступил правильно. Но я не подал такой команды, повстречав командира роты, о чем потом были разговоры.

Еще через день меня вызвал начальник курсов и лично поставил задачу на проведение разведки по нашему ущелью вплоть до перевальной точки Главного Кавказского хребта. Мне вручили карту-километровку, выдали сухой паек на день, и я, выслав головной дозор, повел взвод к намеченному пункту. Видимо, командующего армией интересовал вопрос, не проникли ли германские горные егеря на перевалы. Этот поход все время в гору не очень изнурял моих курсантов. Все мы были молоды. Осень навевала грусть в связи с близостью наступления зимы, но горные склоны утопали в золотистом бархате листвы. Курсанты на привалах барахтались в листьях как дети на мягкой подстилке.

Прошли развалины Черного Аула, обозначенные на карте, и вскоре оказались на перевальной точке. Какой  восторг вызвала панорама протекавшей на равнине Кубани и вид предгорных станиц: Северская, Азовская, Ильский, Холмск, Абииск. По железной дороге шли поезда, по шоссейным дорогам двигались автомашины. В тишине иногда доносились разрывы снарядов или мин. Я послал дозорных вправо и влево, но они никого не обнаружили. Здесь, на самых перевальных точках, я впервые понял всю тяжесть боев, которые предстоят нашим войскам, отрезанным от баз снабжения этими высокими горами и бездорожьем. Как мы только смогли выстоять и удержать перевалы и горы? Даже сейчас трудно ответить на этот вопрос, хотя мне самому пришлось их отстаивать вместе с моими курсантами, которым так и не довелось по-настоящему учиться на курсах.

Через некоторое время поступила команда курсам начать поход через горные перевалы на северные скаты Главного Кавказского хребта. Произошло это несколько дней спустя после очередной годовщины нашей державы. В этот праздничный день немцы решили «прощупать» оборону 1137-го полка моей родной 339-й дивизии и нанесли удар по станице Азовской, которую обороняли 2-я и 3-я роты этого полка. Роты бежали, оставив Азовскую, к следующей станице — Абинск. Для дивизии и всей армии это было огромное «ЧП», особенно после приказа Верховного «Ни шагу назад». Командующий 47-й армией генерал-майор Гречко А. А., вступивший в командование ею 19 октября 1942 года, приказывает во что бы то ни стало вернуть населенный пункт, но в ротах полка 55 и 58 человек. И тогда он принимает глубокомысленное решение: бросить свой последний оперативный резерв — армейские курсы младших лейтенантов, имевшие ровно столько же курсантов, сколько было в тех двух отошедших ротах полка. Это в те годы было весьма модным — посылать десятками на верную гибель военные училища под Ростовом, под Подольском и Сталинградом. И погибали завтрашние лейтенанты в качестве рядовых без всякой поддержки своих атак не только танками, но и артиллерией. Приоритет принадлежал не Гречко, а генералу армии Жукову Г. К. и другим высшим военачальникам, требовавшим «любой ценой» и «мы за ценой не постоим». А потом ковали на трехмесячных курсах младших  лейтенантов с четырьмя классами общего образования. Впрочем, я не берусь судить строго за те действия. Взгляды меняются часто. Наша военная история еще не все оценила и не сказала настоящей правды. А тогда, выступая в поход, мы даже не знали, кто командует армией, ибо командующих на ней с сентября 42-го по март 43-го сменилось пять человек. Все неудачи на фронте решались снятием, перемещением, отстранением, переводом военачальников, а не надлежащим обеспечением вооружением, боеприпасами и умением организовать и провести операцию и бой. Ниже я об этом непременно расскажу подробнее.

Двигались мы по горной дороге, по обочинам которой стояли повозки, застрявшие в грязи. Рядом лежали павшие от бескормицы и истощения лошади. Навстречу попадались караваны вьючных лошадей, на которых за Кавказский хребет доставляли боеприпасы, а обратно вывозили раненых. Но и вьючные лошади уже уступали дорогу ишакам, которых срочно изъяли у местных жителей. Они тоже везли за перевал по два ящика патронов, а обратно раненых. Наконец, нас обгоняли вереницы девушек из Геленджика и Кабардинки, которые несли на своих плечах на перевязи, как на коромысле, по два орудийных выстрела калибра 76 мм и в узелке харчишек с собой на двое-трое суток, и шли почти всегда под дождем и снегом на перевальных точках. Сколько же нужно было таких подносчиц, чтобы провести артиллерийскую подготовку, если на организацию прорыва на равнине требовались десятки железнодорожных эшелонов снарядов? Кто это нынче подсчитает на компьютерах и нужно ли это делать, чтобы еще больше растревожить ноющие память и раны ветерана? Ведь прижатые к горам наши войска оказались в таком же положении, как немцы в Сталинградском «котле». И все-таки ценой огромных жертв и лишений народ выстоял.

Задень мы смогли выйти только на перевальную точку хребта, где уже основательно лег снег и мела метель. Здесь решено было провести ночь. Курсанты начали делать настил из хвойных веток, но уснуть на них не пришлось от холода, так как зима застала нас в летней форме. У меня была только хлопчатобумажная телогрейка на вате, хлопчатобумажные  шаровары, гимнастерка и летняя пилотка. На ногах английские ботинки и советские пятиметровые «голенища». В придачу к пилотке полагался абхазский башлык, принадлежность казаков и горцев. У нас тогда только пилотка да обмотки соответствовали армейскому артикулу, все остальное было из серой хлопчатобумажной ткани, а башлык из серой байки, какая выдавалась зимой на портянки. Подкрепить фотографией, к сожалению, не имею возможности из-за отсутствия таковой. Спать нам, повторю, не пришлось. Мы собирали в темноте сушняк и жгли костры для обогрева, хотя вполне могли получить сверху бомбу, но обошлось из-за плохой видимости.

Мы спустились в предгорья, и тут, думаю, к месту будет рассказать об известной каждому фронтовику особенности фронтового быта. Мои курсанты захватили пустующую баню, имевшую крышу и двери, и тут же начали топить в ней печь. Вскоре вернулись курсанты Пшен и Ваня и принесли два вещмешка мяса убитых лошадок, которые верно послужили армии на фронтовых дорогах и, оказавшись убитыми, поддерживали нам жизнь в качестве пропитания. Долго варилось то мясо и осталось жестким, но молодые зубы сделали нужное дело, и мы уснули в тепле сытыми. Утром я вышел «до ветра» в крапиву и поинтересовался, что меня так сильно беспокоит в области растительности на лобковой части. Боже мой! Там обильно поселились лобковые вши, о которых я слышал не раз, но до этого не имел с ними дела. Я тут же пошел в штаб и нашел там военврача 2-го ранга, прикомандированного к нам на время боевых действий. Он сразу спросил: «На ком ты их прихватил?» Я ответил, что, кроме бани и сменных кальсон в Адербиевке, других источников не было. Он сказал, что нужна мазь под названием «полетань», но ее у него нет. Порекомендовал сбрить всю растительность и смазать керосином. Я захватил в крапиву кружку теплой воды, мыло, отцовскую бритву, керосиновую лампу из бани и в глуши зарослей оскоблил всю волосистую часть, потом фитилем смазал это место. Жжение было ужасным. Я листом лопуха дол го махал, как веером, уверяя себя в избавлении от этой напасти, как будто нам мало было самых обычных вшей, сопутствовавших нам всю войну. Но преждевременным было мое ликование.  С отрастанием волос снова появлялись эти фронтовые спутники вплоть до июня 1943 года.

Здесь, в предгорьях Кавказа, наши курсы вступили в бои, которые характеризовались полным отсутствием управления боями со стороны всего командования курсов, включая и моего командира роты. Все начальники сидели в тылу, не видя и не зная, что делают и как воюют взводы, не обеспечивая их даже едой. Мне со своим взводом удалось удачно атаковать румын, причем в качестве трофея нам досталась и румынская полевая кухня с мамалыгой, которая нам, голодным, оказалась очень кстати. Но об этом в главе «О смелости и нерешительности».

Вернулись мы вечером с пустой кухней и парой волов. Я обо всем доложил подполковнику и показал новое место 2-й учебной роты, о которой в штабе курсов три дня ничего не было известно. Через несколько дней обстановка стабилизировалась окончательно, хотя наши войска и не отбили Азовскую. Мы передали свои позиции 2-й и 3-й ротам 1137-го полка примерно в одном километре южнее Азовской и тихо, по старому маршруту, были выведены обратно в Адербиевку, а потом и в Пшаду. И так незаметно прошли почти три месяца, как мы с 18 сентября приступили к занятиям. И далее, не проучившись и одной учебной недели, получили приказ выпустить курсантов младшими лейтенантами, а сержантов лейтенантами. С таким же успехом те же чины можно было им присвоить 18 сентября в первый день формирования курсов. Мне могут возразить, что курсанты получили боевую практику. Но они ее имели и до прибытия на курсы. А то, что увидели в бою в составе курсов, то это надо было непременно забыть, как факт того, как не надо воевать. Но тем не менее мы узнали, что приказом командования начальник курсов был награжден орденом Красного Знамени, а начальник учебной части — Красной Звезды.

По этому поводу состоялось торжественное партийное собрание, но я на нем высказал критику командования за управление в бою и за фактическое отсутствие занятий с курсантами, а в ответ подвергся нападкам с их стороны. В мою защиту выступил политрук нашей роты. Тогда все переключились на него с требованием наказать вплоть до вынесения решения о его исключении из партии, за что и  проголосовала вся верхушка. А нам, двоим взводным, единственным из всех принявших участие в атаках и имевшим боевые потери, объявили по выговору. Мы все трое тут же написали рапорта об откомандировании нас с курсов в боевые части и в тот же день получили предписания в отдел кадров армии. Политработники числились в отделе кадров политотдела.

На следующий день я встретил нашего политрука и он сообщил, что решение парторганизации курсов не утверждено и не будет занесено в наши кандидатские карточки. Ну в самом деле — как же он мог быть дальше беспартийным политруком? А другого он ничего в армии не умел делать. Не знаю, продолжали ли дальше функционировать эти курсы или их расформировали. Через пару месяцев мне довелось встретить лейтенантом своего помкомвзвода, теперь лейтенанта Дортгольца. А много-много лет спустя я узнал, что он погиб в боях под Абинском в должности заместителя командира роты. А за все послевоенные годы довелось встретить в Баку в 1962 году одного из бывших курсантов Пашковского, теперь уже майора. Выпустился он младшим лейтенантом, в последующих боях получил ранение, лечился в бакинском госпитале, потом длительное время служил в одном из райвоенкоматов города. Встреча была очень теплой и радостной для нас обоих.

В армейском штабе

Вскоре я получил предписание явиться в село Марьина Роща в оперативный отдел штаба 47-й армии. Меня принял начальник в звании полковника. Он внимательно ознакомился с прохождением мной службы и объявил, что назначает меня офицером связи командования при штабе 318-й стрелковой дивизии, которая находилась в обороне, упираясь своим левым флангом в Цемесскую бухту при выходе из Новороссийска, а правым в высоту Сахарная Голова. Командный пункт ее находился на девятом километре от города на приморском шоссе в штольне скалы. Ранее на этой территории был пионерский лагерь под названием «Шесхарис». В мои обязанности входило ежедневно утром и вечером информировать офицера-направленца или оперативного дежурного штаба об обстановке. Требовалось периодически бывать в полках, изучать обстановку  и информировать обо всех переменах и изменениях. Я понимал, что мне будет нелегко справляться с такими серьезными задачами при моем чине и молодости. Ведь мне 18 сентября исполнилось только 20 лет.

Я начал с того, что хорошо изучил по карте полосу обороны дивизии. Каждый день читал оперативные сводки и боевые донесения в штаб армии, запомнил командование и всех штабных офицеров, а порой и оказывал практическую помощь офицерам-операторам в вычерчивании схем и отчетных карт.

От Новороссийска нас отделяла бухта. Немцы по много раз в сутки обстреливали район командного пункта, но подземное убежище в скале могло выдержать разрыв даже самой мощной авиабомбы. Отдыхали мы ночью в зданиях бывшего лагеря, в которых были выбиты окна. Кормили и здесь весьма скудно, правда, конина здесь в рацион не шла. С наступлением темноты мы иногда спускались к берегу бухты и собирали на берегу оглушенную разрывами снарядов рыбешку и варили уху.

Когда обстановка в этой дивизии стабилизировалась, надобность в моей информации отпала и меня перебросили за Кабардинский перевал в поселок Эриванский, где саперы сооружали мосты через реки и делали трассу с жердевым покрытием. Это была единственная лесная дорога, выводившая от побережья к частям нескольких дивизий, но из-за заболоченности была непроходима даже для американских тягачей «Студебеккеров». На большом протяжении эту дорогу усиливали сплошным жердевым покрытием. По ней, не проваливаясь в топи, можно было ехать с минимальной скоростью, но у водителей от трясучки немели кисти рук, а у пассажиров начинались колики в желудке. То была истинная езда по «стиральной доске». Но иного выхода в тех условиях наши инженерные войска просто не могли придумать. Именно по этой дороге мне пришлось пройти пешком с Народным комиссаром путей сообщения и членом Политбюро нашей партии Лазарем Моисеевичем Кагановичем, который в то время был Членом Военного Совета Черноморской группы войск, штаб которой располагался в Фальшивом Геленджике. Он был ранен, адъютант вырезал ему палку, и он, опираясь на нее, шагал в своей железнодорожной форменной шинели и фуражке по этому жердевому настилу.  

Немцами и нами много написано о бедствиях немецкой 6-й армии, попавшей в окружение под Сталинградом на не самое продолжительное время. Почему же наши военные историки не исследовали данные о страданиях в течение полугода людей пяти армий (47-й, 56-й, 18-й, 46-й и 37-й), отрезанных горами с юга от единственной приморской дороги, а с севера прижатых к горам немецко-румынскими войсками? А наградой за все эти многомесячные страдания оказалась медаль «За оборону Кавказа», учрежденная 1 мая 1943 года.

Немецкие солдаты назвали учрежденную Гитлером медаль «За зимнюю кампанию 1941–42 гг.» медалью «За обмороженное мясо», а нам бы следовало назвать свою медаль медалью «За съеденное мороженое мясо конины на перевалах Кавказа», а генералам учредить орден за рекордное переназначение с одной на другую армии, корпус и дивизию. Автор книги «Битва за Кавказ» Гречко А. А. привел интересные данные в конце своей книги. За пять месяцев он успел покомандовать 12-й, 47-й, 18-й и 56-й армиями только на Кавказе. В конце книги, он также пометил списки командующих, членов Военных советов и начальников штабов фронтов, штабов армий, корпусов и дивизий. Для обычного исследователя тогда такие данные невозможно было бы опубликовать из-за цензурных соображений, но для министра было сделано исключение, и в них высветилась ужасная чехарда кадровых перемещений, каких, видимо, не было ни на одном другом из фронтов на протяжении всей войны. К автору можно добавить генерала Коротеева К. А., успевшего покомандовать 18-й, 37-й и дважды 9-й армиями, трижды перемещался генерал-майор Рыжов А. И. и другие. Наибольший рекордсмены командующих принадлежит несчастной 9-й армии, бежавшей  связи боевые донесения и оперативные сводки для передачи их в штаб Черноморской группы войск, штаб фронта, а иногда и в Генеральный штаб. Погода была все дни дождливой и особенно плохо было курсировать с донесениями в ночное время. Однажды в полночь я прибыл к начальнику штаба армии для подписи оперативной сводки. Генерал-майор Дашевский Я. С. занимал отдельную хату, в которой было тепло и горела настоящая керосиновая лампа. Генерал вышел из спаленки и в передней подписал документ для отправки с узла связи по проводам. В полуоткрытую дверь я заметил, как в постели нежилась молодушка, непонятно откуда: то ли из числа связисток, то ли из военторговской столовой или из ансамбля песни и пляски.

Для генералов выбор согревающих постель был, и немалый, но я вспомнил это вот по какой причине. Начальник штаба напомнил мне, чтобы на обратном пути я сообщил ему о передаче оперативной сводки. Шел я на окраину станицы в кромешной темноте и только подумал, что где-то рядом колодец с разобранным срубом, как тут же оказался в нем в свободном падении, а потом почти по пояс в воде, не успев зацепиться за стенки. Документ был за бортом телогрейки, и я, разведя руки и ноги, начал наощупь постепенно подниматься и вылез, весь дрожа от холода, а еще больше от страха того, что пришлось пережить. На мое счастье, колодец был неглубоким. В аппаратной было хорошее электрическое освещение от автономного бензинового агрегата. Солдатки-связистки сидели у своих аппаратов СТ-35 и «Бодо», передавая и принимая донесения и сводки. Все были опрятными, с прическами, а с меня текла вода, телогрейка измазана. Я вручил документ на передачу, а сам сел у печки отогреваться. Даже самые обычные девчушки показались мне феями в этом тепле и при хорошем освещении. На обратном пути я не хотел заходить в штаб, но имел такой приказ и с порога доложил генералу о передаче документа по проводам. Увидев меня у порога в столь непотребном виде, он немало удивился. Пришлось рассказать ему, как я выбирался из колодца. На столе стоял его электрический фонарь, видимо, сделанный на узле связи из трех телефонных элементов, он протянул его мне со словами: «Пользуйся, тебе нужнее». Это была первая генеральская милость за всю  войну. Я долго не снимал его с груди, а на ночь, как и пистолет, хранил под противогазом, который у меня был вместо подушки. Более года хранили элементы заряд. А ведь у каждого немецкого офицера и даже унтер-офицеров были фонари гораздо меньше размером и с переключателями белого, красного и зеленого цветов. Нам потребовался добрый десяток лет уже послевоенного времени, чтобы наладить их выпуск для офицеров. Помню даже точнее. Впервые нам выдал их начальник инженерной службы округа на командно-штабном учении в тот день, когда Гагарин сделал свой первый оборот вокруг Земли. Хоть и поздно, но достаточно символично.

Хорошо запомнился день 23 февраля 1943 года. Очередной день рождения «непобедимой и легендарной». Он тоже ознаменовался событием. Накануне осколком бомбы перебило ногу верховой лошадке офицера связи моей родной 339-й дивизии и пришлось пристрелить несчастное животное. Посыльные сняли с нее шкуру, а мясо снесли на станичную бойню. Мастер пустил его в переработку и, добавив чеснока, сделал вещмешок колбасы, а в столовую «Военторга» поступило в продажу шампанское с бывших складов Абрау-Дюрсо по довоенным расценкам. Продавали по две бутылки на каждого офицера, и мы решили «кутнуть». Захлопали в нашей набитой людьми хибаре пробки, и многие из нас впервые пили этот дворянский напиток, закусывая свежей конской колбасой. В нашу дверь постучались, и вошли еще двое: баянист и певица. Их лица были изможденными и худыми, похоже, артисты давно не ели по-настоящему. Они поздравили нас с праздником и попросили разрешения спеть. Мы настояли на том, чтобы они сначала выпили вина и приняли угощение. Поначалу певица пела одна, потом и мы начали помогать ей. Хотели организовать танцы, но «яблоку негде было упасть».

Снаружи моросил дождь, но в небе кружила «рама», высматривая жертву, и ее летчик решил сбросить пару бомб. Первая из них пришлась по баньке, в которой размещался старшина узла связи и мастерская, а вторая врезалась в угол нашей хаты и... не взорвалась. Она как зубами перекусила угловой стояк нашей избы в одном метре от земли и ушла глубоко в грунт. Я лежал на скамье, услышал грохот и увидел дыру в углу прямо у своих ног. Кто-то  заорал: «Замедленная», всем выбегать наружу». Первый упал, споткнувшись о порог, на нем выросла куча посыльных. Еле разобрались во хмелю и отбежали на приличное расстояние, так как все щели в грунте были залиты водой. Бомба не взрывалась, а сквозь соломенную крышу начал проходить дым. От взрыва первой бомбы на чердаке разрушилась печная труба. Ничего не поделаешь. Полезли посыльные на чердак с ведром грязи и вывели трубу заново, а потом и дыру в углу заложили и замазали глиной. Начали снова топить печку. Связисты в щели похоронили останки старшины, внутренности которого пришлось снимать вилами с веток вишни. Мгновенной была беспощадная смерть пожилого воина. Это он смастерил тот самый электрический фонарик, который отдал мне генерал.

Не менее двадцати человек нас было в тот момент в хате, и я подумал, что все наши матери в этот праздничный день сотворили молитву всевышнему о сохранении жизни их сыновей, так как только двое или трое из нас были женатыми, за них могли просить еще и их жены. И еще я не знал о том, что 14 февраля в нескольких километрах севернее между Абинском и Эриванской истекал кровью мой родной 1135-й стрелковый полк и в этот день погиб мой самый близкий друг из училища Миша Лофицкий. Чуть больше года хранила судьба этого окопного офицера. Вот как записано в журнале боевых действий тех дней. Полк длительное время находился в оперативном подчинении другой дивизии. 12 февраля численностью 1216 человек этот полк вернулся в состав дивизии и вскоре получил задачу выдвинуться севернее Шапшугской по щели Киящине. В 10 часов 30 минут началась артиллерийская подготовка. В 10.45 1-й батальон начал наступление на высоту 179.2. Опорный пункт немцев имел впереди окопов минное поле и проволочное заграждение в пять кольев. Наступление было приостановлено в 12.00 в 150 метрах от домика лесника. 13 февраля в 5 часов утра началась новая атака опорного пункта на высоте 179.2 с задачей любой ценой овладеть опорным пунктом, не считаясь ни с какими потерями. Саперы проделали проход в проволочном заграждении. 3-я и 9-я роты прорвались через проход. Командир 3-й роты лейтенант Доронин и командир 9-й роты старший лейтенант Корольков сблизились до 20–30 метров, но ввиду сильного огня вынуждены были  отойти с большими потерями. 14 февраля с 5.00 до 10.00 батальон ведет бой за овладение высотой 179.2. Штурмовые группы, подойдя к ДЗОТам на 20–30 метров, ведут огонь по амбразурам, из окопов противник забрасывает наших ручными гранатами. Наши роты понесли огромные потери. Командир полка принял решение вести огонь по амбразурам, чтобы обеспечить вынос убитых и раненых с поля боя. В 11.30 повторная атака, но безуспешно. Убитых и раненых 61 человек. В числе их был и мой самый близкий друг.

Я почти не изменил стиля записей в журнале боевых действий, чтобы читатели смогли понять, насколько мы были беспощадны не только к врагу, но и к своим людям, посылая их на неминуемую смерть, так и не подавив огневых средств врага. Спросите любого пехотинца или пулеметчика, и он подтвердит вам, что на каждом участке фронта были свои «долины смерти», где лежали груды трупов наших солдат, посланных в атаку из-за дикого страха командиров перед вышестоящим начальством.

Видимо, в феврале, после убытия в Москву Л. М. Кагановича, его порученец подполковник Повалий получил назначение начальником оперативного отдела штаба нашей армии. Его предшественник, полковник, был назначен начальником штаба корпуса. Офицеры оперативного отдела, видя мои задатки по ведению рабочей карты, приучали меня к исполнению схем и написанию оперативных документов, а начальник поощрял их действия. Поскольку я уже упомянул о Кагановиче, то, несколько забегая вперед расскажу о курьезной встрече с другим известным политическим деятелем. Как о начальнике Главпура о Л.З. Мехлисе до войны часто сообщалось в печати, и во время войны о его очень суровом нраве по отношению к командирам ходило немало слухов. Лично у меня произошла с ним встреча в мае 1943 года. В это время он был ЧВС Степного (Резервного) фронта, формировавшегося в Воронежской области, куда в город Россошь из-под Новороссийска прибыло полевое управление нашей 47-й армии. Штаб армии разместился в помещении городского узла связи и почты, а я временно исполнял обязанности офицера связи в оперативном отделе штаба. Командующим войсками Степного фронта был назначен генерал-полковник Иван Конев, а начальником штаба генерал-лейтенант Матвей Захаров.  

В один из дней я был назначен помощником оперативного дежурного у одного из майоров-операторов. Ему было приказано выехать по делам службы, и я остался за него. Место дежурного было в небольшой нише коридора, напротив кабинета командующего армией генерал-майора Рыжова. На моем столике чадила коптилка из гильзы снаряда, а в конце коридора ярко светила электролампа от генератора армейского узла связи.

Вдруг со входа быстрым шагом проследовали мимо меня три человека в тот конец коридора, в котором горела лампа. Находившийся со мною в нише подполковник узнал Мехлиса и, назвав мне его фамилию, быстро сбежал. Фронтовые гости вернулись ко мне и я, брошенный начальством, приготовился представиться. Но в эту минуту начальство обходил солдат с чаем в котелке. Выбрасывая руку к головному убору, я в темноте ударил кистью руки в донышко котелка. Чай из котелка выплеснулся на меня и гостей. Я извинился и представился как помощник оперативного дежурного. Мокрый Мехлис оборвал меня вопросом: «Где командующий?» Я ответил, что он на квартире и я немедленно его вызову. Я открыл для гостей дверь и зажег единственную лампочку в кабинете Рыжова. Прибыл командующий армией и помню, что на указания ЧВС он повторял только два слова: «Есть!» и «Слушаюсь!». Но моя оплошность обошлась мне только легким испугом.

Кстати, в восьмидесятые годы встречу с Мехлисом описал в своих мемуарах и командир нашего полка Герой Советского Союза М.Я. Кузминов, рассказав о нем такие подробности:

«За день до эвакуации штаба на таманский  берег я проверял оборону крепости и встретил Л. З. Мехлиса. Он шел по стене крепости, как всегда чисто выбритый, подтянутый и опрятно одетый. Вдруг раздался характерный свист мины, я пригнулся, юркнул за стену. Мехлис, не обращая внимания на частые разрывы, спокойно шел дальше. Мне стало стыдно. Выйдя из укрытия, я побежал к нему с докладом о состоянии охраны штаба фронта. Устало улыбнувшись, он спросил: «Вы каждому взрыву кланяетесь?». Лев Захарович хорошо меня знал... »Каждому снаряду не накланяешься»...»

Наступала весна с теплом и надеждами на быстрейший разгром врага. Совершенно неожиданно начальник вызвал всех нас и попросил некоторых вернуться в свои части. Остальным, в том числе и мне, было объявлено, чтобы мы самостоятельно добирались попутными машинами в город Майкоп. Я и лейтенант-сапер Стрижов Николай решили ехать вместе. Он представлял армейскую инженерную бригаду, с друзьями был контактным. В последний раз мы проехали с ним по «стиральной доске» до Кабардинского перевала и добрались до приморской магистрали. Другим грузовиком доехали до Туапсе хоть и по разбитому, но асфальту. В центре этого городка располагался рынок, куда мы с другом и последовали. Продавались стаканами подсолнечные семечки, самогонка из сахарной свеклы, молоко, вяленая рыба и было много жирного мяса, пахнущего рыбой. Нам объяснили, что это вареное мясо дельфинов. Но коль ничего другого не было, то мы купили пару кусков этого мяса, а сухари у нас были. Купили и бутылку самогонки. Вышли на ответвление дороги на Майкоп, но в этом направлении машины шли редко и не делали остановки.

Николай вынул бутылку и начал ею «голосовать», что возымело свое действие, и нас прихватил на полуторку гражданский шофер. Дорога была грунтовой и сильно разбитой. Везде напоминали о себе следы сильных боев. Машина долго шла на подъем, и примерно в полночь мы приехали в населенный пункт Гойтх, где шофер решил ожидать утра. Мы развели под навесом небольшой костер и при его свете поужинали, распив самогонку. По одному дежурили у машины. Рано выехали и вскоре прибыли в столицу Адыгеи. Этот городок неплохо сохранился. В городской  комендатуре уже был представитель от нашего отдела, он направил нас в один из кварталов в нижней части города, где мы и определились на постой в неплохом домике, обитателями которого были родители с семнадцатилетней дочерью. Оставив вещи, мы пошли искать наш отдел и столовую военторга нашего штаба. На городской площади было открыто фотоателье, и мы сфотографировались. Снимки мастер обещал выдать на следующий день. Вечером было уличное гулянье с гармошкой, танцами и песнями. Те из наших офицеров, кто был постарше, нашли себе женщин, которые «приголубили» их. После завтрака мы получили свои снимки, и это было весьма кстати, ибо после обеда мне и Николаю объявили приказ поступить в распоряжение полковника, заместителя начальника штаба армии. К тому времени я успел написать письмо своим родным, указал, где нахожусь, и отправил его не полевой почтой, а опустил в почтовый ящик.

Полковник приказал нам быстро собраться с вещами и в его «виллисе» ехать с ним, причем он даже не назвал пункта следования. Хозяйская дочка попросила у нас фотографии на память и обещала писать письма на фронт.

Проехав несколько часов, мы оказались в станице Курганной. Это была районная станица по административному делению и узел железной дороги, так как от основной магистрали Армавир-Туапсе в Курганной отходила ветка на Лабинск. Обе эти станции были предназначены под погрузку всех частей армейского подчинения и штабов бригад, которые должны были разворачиваться в дивизии. Погрузка самого штаба армии, видимо, производилась в Майкопе. Каждый день на наших двух станциях грузились и отправлялись несколько эшелонов. Даже я и Николай не были в курсе дела, куда идут наши эшелоны. Кроме того, грузились штабы и некоторых стрелковых, мотострелковых и горнострелковых бригад с минимальным количеством личного состава. Полковник не особенно обременял нас обязанностями — я пару раз в день бывал на платформе погрузки. Там постоянно находился офицер службы ВОСО (Военных сообщений), а еще точнее — военных железнодорожников.

В Курганной оказался армейский ансамбль песни и пляски политотдела 47-й армии, о котором раньше мы и  не знали. Его приказано было отправить последним эшелоном вместе с нами, а здесь он ежедневно давал концерты для военнослужащих отправляемых частей в местном клубе. И хотя его репертуар был не слишком богат, мы смотрели почти каждый день. Пропуск на концерт осуществлял Николай, как комендант гарнизона. Во время Пасхальной недели мы питались по-праздничному, так как местные жители делились с нами всем, в том числе куличами и «крашенками». Были деньги, поэтому иногда покупали продукты на рынке, а на станции был продовольственный пункт.

Уже в первый вечер у ступенек почтового отделения, в котором разместилась наша оперативная группа, на двоих старших лейтенантов собрались четверо девушек-подружек. Они вполголоса пели: «Серый камень, серый камень. /Серый камень в пять пудов. /Серый камень столь не тянет, /Как проклятая любовь». На такую «молитву» нас и потянуло. Николай оказался весьма общительным человеком, и мы весь вечер провели на лавочке, разведывая обстановку. Среди девушек оказалась беженка из Питера. Они с матерью еще в сорок первом году эвакуировались на Кубань и трудились здесь, пока и сюда не пожаловали фрицы. Пришлось отходить в горы, где их в станице Исправной настигли моторизованные оккупанты.

Я чуть не воскликнул от неожиданности, но сдержался, и только спросил, как они там пережили нашествие. Она ответила, что там и боев не было вовсе. Наши ушли, а немцы следом за ними прошли в горы. Только и был убит один наш воин, который остался у молодой казачки, но оружие свое спрятал и не сдал полицаям, а когда они пришли забрать оружие, то он открыл огонь и был убит в перестрелке. В полночь Николай решил развести по домам наших певуний, а я остался с беженкой, так как она жила рядом на квартире. Оставшись вдвоем, я сообщил ей, что Исправная — моя родная станица, в которой я закончил семилетку. Назвал нескольких одноклассниц, которые там учительствовали, и она подтвердила, что знала их.

Тогда я спросил: кто же там был старостой? Она меня поправила: не старост, а атаманов выбирало в станицах казачье население. В Исправной избрали Павла Онуфриевича Панченко. Я почувствовал, как у меня прошел мороз по спине, ведь это был родной дядя — старший брат  моей матери, несколько лет являвшийся председателем одного из четырех станичных колхозов, именовавшимся «Знамя Труда». «Ну и как он там служил немцам?» — спросил я. «Да никак, там и немцев не было. Говорили, что он якобы даже отправлял партизанам продукты, хотя партизаны там ничего не делали, спасаясь в лесах». «Ну и какова же его судьба?» — спросил я. «Когда немцы отходили, то с ними ушли и те, кто добровольно пошел работать в полицию, они прихватили с собою атамана, как заложника. Отошли с немецкой армией, и дальнейшая судьба их неизвестна». Эта горькая весть испортила мне настроение на много дней. Своей «новостью» я не поделился даже с Николаем.

Последним эшелоном выехала и наша оперативная группа. Провожать нас пришли все четыре воздыхательницы, и каждая из них подарила нам на память по вышитому носовому платочку. Эшелон держал путь на север. Проехали Ростов, Миллерово и в городе Россошь нас поставили на разгрузку. Это была Воронежская область, которую весной тоже освободили от захватчиков. Управление и штаб армии размещались в центре этого районного городка. Комендант штаба определил нас на постой в крестьянской избе. Переднюю комнату занимали старик со старухой и грудным ребенком дочери-учительницы, сама она размещалась во второй комнате на кровати, а мы там же довольствовались матрацем на деревянном полу. До отхода ко сну молодая хозяйка грустно и неоднократно вздыхала на мягкой постели, а мы не могли помочь ее и своему инстинкту, ибо я заметил, что и Николай почти не вынимает правую руку из брючного кармана, скребя причинное место, так как мои «поселенцы» переползли и к нему, коль спать приходилось рядом. На следующий день я твердо решил побывать в армейском госпитале и достать ту самую мазь, которая помогает от этих насекомых. Когда подошла моя очередь к врачу, я увидел там женщину и бежал без оглядки прямо на городской рынок, где торговали всем, и в том числе трофейными вещами. Купив станочек трофейной немецкой безопасной бритвы и пачку лезвий, я взял с собой пару совершенно нового вискозного трофейного белья, кусок хозяйственного мыла и отправился в чисто поле к речушке, где был кустарник.  

Был конец мая и ярко светило солнце, и хотя вода в ручье была еще холодной, но это меня не особенно смущало. Я разделся и отнес в сторону очень грязное мое бельишко. Мочалкой начал намыливаться и тут же сбривать всю мою растительность с ее обитателями вместе и отбрасывать далеко в сторону. Штук пять лезвий я истратил, чтобы «выкосить» все до пят. На этот раз керосина у меня не было, и я протерся трофейным одеколоном. Жжение было сильным, но слабее, чем от керосина. Я беспокоился за брюки и гимнастерку, но бог миловал, и я никогда уже не имел этих пришельцев, хотя обычные вши водились до перехода госграницы.

Штабы и части стали входить в штат. Подполковник Повалий предупредил, что хочет с первой оказией оставить меня на штатной должности помощника начальника отделения информации для ведения журнала боевых действий и отчетной карты. Я всегда ощущал недостаточность подготовки, понимал это и решил отказаться от сделанного предложения. Поэтому настоял на отправлении меня в часть. Отдел кадров армии выдал мне направление в 38-ю стрелковую дивизию, которая развертывалась на базе 40-й отдельной мотострелковой бригады, воевавшей ранее на Туапсинском направлении. Размещалась она в урочищах Ольховатского района Воронежской области, и я в тот же день убыл к новому месту службы на должность ПНШ-1 стрелкового полка. Я тепло простился с Николаем Стрижовым, который тоже вернулся в свою инженерно-саперную бригаду. Именно здесь в городе Россошь нам вручили новые знаки различия — погоны и звездочки к ним.