НАПЕРЕГОНКИ С РАДЗИНСКИМ (Ю. Качановский)

 

Статья Ю. Качановского большая, она печаталась в трех номерах «Советской России» по четыре подвала в каждом номере. Это, собственно, и не статья, а главы из книги. Поскольку работа над книгой, судя по всему, еще не закончена, то, надо полагать, есть смысл высказать некоторые соображения о напечатанных главах – возможно, они окажутся не бесполезны. Да мы и не первыми здесь будем. Члены семьи покойного М.Г. Первухина, первого заместителя Председателя Совета Министров СССР, в надежде на доработку книги уже отметили на страницах «Советской России» некоторые упущения автора.

В публикации многоопытного эрудированного автора, разумеется, много полезных сведений, справедливых оценок, интересных суждений. Все это редакция видела, принимая решение о печатании глав. Надо полагать, это увидел, оценил и читатель. Но, к сожалению, остались не замечены некоторые неточности, ошибки, а порой и такие суждения, оценки, что на страницах патриотического издания просто изумляют.

Ну, такие пассажи, как уверенное заявление профессора о том, что «Сталин не имел любовниц», нас не слишком занимают, да и кажутся сомнительными. В самом деле, откуда это профессору известно? А главное – почему бы Иосифу Виссарионовичу их и не иметь? Ведь первый раз он овдовел, когда ему еще не было и тридцати лет, а после этого больше десяти лет вдовствовал. А у него же горячая грузинская кровь. Да и в 1932 году, когда овдовел второй раз, ему шел 53‑й год – тоже далеко не старик. А Молотов вспоминал: «Сталин нравился женщинам». Первая жена, религиозная грузинка Екатерина, его, безвестного, гонимого подпольщика, боготворила. О второй жене Надежде Аллилуевой дочь Светлана писала в книге «Двадцать писем к другу»: «Он был для нее целой жизнью». В этой же книге у нее есть такое место в рассказе о смерти отца на Кунцевской даче: «Пришли проститься прислуга, охрана. Вот где было истинное чувство, искренняя печаль. Повара, шоферы, дежурные диспетчеры из охраны, подавальщицы, садовники – все они тихо входили, подходили молча к постели, и все плакали. Утирали слезы, как дети, руками, рукавами, платками. Многие плакали навзрыд, и сестра давала им валерьянку, сама плача… Пришла проститься Валентина Васильевна Истомина – Валечка, как ее все звали, – экономка, работавшая у отца на этой даче лет восемнадцать. Она грохнулась на колени возле дивана, упала головой на грудь покойнику и заплакала в голос, как в деревне. Долго она не могла остановиться, и никто не мешал ей. Все эти люди, служившие у отца, любили его… А Валечка – как и все они – за последние годы знала о нем куда больше и видела его больше, чем я, жившая далеко и отчужденно…»

Так вот, профессор, я легко допускаю, что не знаменитые артистки Валерия Барсова или Вера Давыдова, о которых пишут некоторые сочинители вроде Ларисы Васильевой, специалистки по «кремлевским женам», а как раз Валентина Васильевна, эта Валечка с ее вековечной деревенской манерой горя, была после смерти жены возлюбленной Сталина… Другое дело, что я не могу вообразить, чтобы если уж не в семьдесят или в пятьдесят, то хотя бы в тридцать лет имел и любовниц, допустим, генерал Волкогонов, писатель Радзинский или широколобый мыслитель Рой Медведев, авторы гнусных книг о Сталине. Это же книги явных импотентов…

Но есть вопросы поважней, чем любовницы. Ю. Качановский неоднократно делает заявления такого рода: «Чтобы учесть уроки истории, надо относиться к ней строго объективно». Или: «Мы должны объективно оценивать факты истории». Еще и подкрепляет это золотой латынью, для весомости впечатления не давая перевода: «Suum cuique tribuere». Что означает сей таинственный афоризм, я, как и большинство читателей, не знаю, но уж, конечно, что‑то очень серьезное насчет объективности. Может быть, «Послушай, ври, да знай же меру», как сказал патриций Чацкий плебею Репетилову.

Видимо, твердым намерением неукоснительно следовать древнеримскому принципу объективности объясняются многие особенности публикации. Так, надо полагать, именно поэтому, а также для демонстрации своих познаний автор счел нужным на страницах патриотической газеты поведать об ужасных, но весьма сомнительных поступках царя Петра, столь же увлеченно то и дело твердит о «красном терроре», о «жестокости, абсолютной безжалостности Ленина», о «беспощадности Сталина», о «сталинских репрессиях» и других любимых демократами кошмарах революции, Гражданской войны и Советской власти.

Ах, какой suum!.. Но тут прежде всего с изумлением думаешь: неужели автору «Советской России» и ее редколлегии все еще мало того, что обо всем этом каждый день неутомимо долдонят без оглядки на объективность прислужники режима едва ли не в любой передаче телевидения, во всех своих газетах, книгах, фильмах, и притом по малейшему поводу и безо всякого повода? Что заставляет газету повторять, 300‑тысячным тиражом, дополнять и поддерживать этих неутомимых долдонов, шагая в одной упряжи с таким, например, декламатором прогресса, как кинорежиссер Андрей Смирнов, последнее явление которого народу состоялось в телепередаче «Культурная революция» 7 февраля этого года?

К Смирнову мы еще вернемся, а пока заметим, что жажда объективности принимает у профессора Качановского порой весьма избитые, уже осточертевшие формы. Так, с огорчением видим, что автор, совсем как Радзинский, считает, например, коллективизацию кошмарным делом, строительство Беломорско‑Балтийского канала – преступлением; верит, что «завещание» Бухарина – это не ловкая пропагандистская проделка, а достоверный документ (ссылается на него!), который его вдова заучила наизусть и хранила в памяти пятьдесят лет, чтобы поведать Коротичу для публикации в «Огоньке»; самого Бухарина держит за славного добряка; Молотова и Маленкова называет «догматиками»… Хоть задумался бы, как же Сталин, которого он признает гениальным, мог долгие годы, десятилетия работать буквально рука об руку с догматиками на самых высоких постах? В таком случае, какой же он гений? Концы с концами никак не сходятся… Словно под диктовку Волкогонова пишет о Сталине: «Он был властолюбив. В борьбе за власть был жесток и беспощаден, не останавливался ни перед чем… Он использовал репрессии для укрепления своей власти» и т.п. Да ведь под всем этим с радостью подпишется любая демократическая сволочь.

А вот, горя желанием быть объективным, пишет: «Кто бы ни был виновен в развязывании Гражданской войны…» То есть он допускает, что виновны могли быть и большевики. Но зачем им война, если власть в их руках? За что им было воевать? Они думали о восстановлении разрушенного хозяйства, о мирном восстановлении страны. Да ведь сам же автор приводит слова В. Шульгина, идеолога и практика контрреволюции: «Мы объявили войну Ленину. Наступила Октябрьская революция. На нее мы ответили, взявшись за оружие». И это понятно: за оружие взялись те, у кого революция много отняла в интересах народа. Им было за что воевать.

Кое‑что ученый адепт объективности досадно путает и в истории Великой Отечественной войны. Так, он уверяет: «Остановить противника Красная Армия смогла только в конце октября 1941 года». Это не так. Еще 30 июля верховное командование вермахта вынуждено было директивой № 34 предписать группе армий «Центр», наступавшей в ходе Смоленского сражения на главном – Западном, Московском направлении, перейти основными силами к обороне. В это же время на Лужской линии обороны была остановлена и группа армий «Север», наступавшая на Ленинград. Это был наш большой успех: за все время с начала Второй мировой войны в сентябре 1939 года немецкая армия впервые была остановлена и перешла к обороне. Я уж не говорю о том, что наши войска и до этого предприняли ряд контрударов, даже контрнаступлений. Так, 23 июня, на второй день войны, 99‑я стрелковая дивизия полковника Н.И. Дементьева вышибла немцев из Перемышля, занятого ими накануне, и удерживала его до 27 июня. А Ельнинская наступательная операция 30 августа – 8 сентября 1941 года, в ходе которой родилась советская гвардия, – как можно на страницах «Советской России» забыть о таких славных делах!

Конечно же, к радости Яковлева, профессор несколько раз со смаком повторяет численность высланных во время коллективизации на поселение кулацких семей: «1 803 397 человек. Почти два миллиона!» Во‑первых, зачем патриоту округлять число в сторону увеличения? Во‑вторых, почему патриоту не напомнить, как и в вопросе о заключенных, что СССР – это не Голландия и даже не Польша, – названное число составляло лишь не многим больше 1 процента населения всей страны, которое при Советской власти росло, повторим для ясности, от 150 миллионов до 300. Ведь только такое сопоставление дает возможность понять масштаб события и факта.

Вместо этого автор тут же уверяет, будто в 1929 году во время коллективизации было 1300 «открытых мятежей», т.е. ежедневно вспыхивало по 3‑4 мятежа. О‑го‑го! Но где именно? Когда? Назвал бы хоть один… Мой дед Бушин Федор Григорьевич был председателем колхоза в деревне Рыльское Куркинского района Тульской области, где я провел немалую часть детства, и отрочества. Ни одну семью тогда из деревни не выслали. А мятежи случались: дядька мой был большой выпивоха, так жена нередко выходила из супружеского повиновения и дубасила его.

Откуда автор взял чудовищную цифру мятежей? Из какой‑то загадочной книги «Документы свидетельствуют», почему‑то не указывая при этом, ни когда и где она издана, ни кто ее автор. Верить этому таинственному источнику, разумеется, нет никаких оснований, ибо сейчас появляется столько «документов» и преподносят их нам такие «публикаторы», что хоть святых выноси. А профессор ничуть не брезгует источниками такого пошиба.

Удивительно читать и это: «Первый результат коллективизации – голод 1932‑33 годов». Конечно, перестройка хозяйства не могла пройти без потерь, но вы же, профессор, дальше сами пишете, что в 1931‑32‑33 годы засуха и недород охватили «важнейшие зернопроизводящие районы страны, территорию, где проживало 30 миллионов крестьян». Зачем же тогда все валить на коллективизацию? И почему бы патриоту не напомнить, что за все семьдесят пять лет Советской власти было лишь два голода – в 1922 году, как результат восьми лет войны, и в 1932‑33‑м. А что мы видим в царское время? В XVIII веке голод приходил в Россию 34 раза, в XIX – свыше 40. Но возьмем для наглядности сравнения тоже семьдесят пять последних лет царизма. Вот даты особенно крупных голодов: 1845‑1846, 1851, 1855, 1872, 1891‑1892, 1901, 1905, 1906, 1907, 1908, 1911‑1912. Причем размах голода все время нарастал: 10‑20‑30‑50 губерний. Наконец, в 1911‑1912 годах, накануне 300‑летия дома Романовых, столь пышно и торжественно отпразднованного, голод охватил 60 губерний. Характерно и то, что голодные годы порой следовали один за другим кряду, например, четыре года с 1905 по 1908‑й. Это говорит, что власть была бессильна предотвратить бедствие, даже зная уже о его угрозе. В советское время; совсем иная картина и в этом смысле: благодаря усилиям общества и власти голод ни разу не вышел за пределы одного года. Больше того, в 1924 году неурожай поразил те же районы, что и в 1922‑м, но благодаря своевременно принятым мерам голода не было… Остается лишь добавить, что большая часть сведений о голоде в дореволюционное время взята мной не из Советской энциклопедии 1‑го, 2‑го или 3‑го издания, а из 4‑го тома до сих пор знаменитой своей полнотой и объективностью энциклопедии Брокгауза и Эфрона, из тома, вышедшего еще в 1893 году.

Нехорошо ученому‑историку путать столь примечательные фигуры Гражданской войны, как Корнилов и Краснов, или не знать о некоторых важных событиях Великой Отечественной, или оперировать сомнительными источниками. А притом где же еще и торжественно объявленная объективность, допустим, в вопросе о жестокости большевиков? Конечно, война есть война, и красные тоже воевали не в белых перчатках, но все же широко известные факты, иные из которых сам профессор напоминает, выражаясь деликатно, не подтверждают обвинение большевиков и их вождей в беспощадной кровожадности. Так, сразу же после взятия власти большевики в одном ряду с декретами «О мире», «О земле» приняли постановление «Об отмене смертной казни». Правда, уже на Третьем съезде Советов в январе 1918 года Ленин говорил: «Мы были слишком гуманны, слишком добросердечны по отношению к чудовищным по своему предательству представителям буржуазно‑империалистического строя». И после убийства некоторых крупных работников Советской власти, после покушения 30 августа этого года на самого Ленина, на главу правительства, в сентябре был объявлен «красный террор», который таким образом явился лишь ответом на «белый террор», а у автора и выражения такого нет, он его стесняется. Однако уже 17 января 1920 года Ленин подписывает новое постановление Советского правительства «Об отмене смертной казни». Оно заканчивалось словами: «Постановление ввести в действие по телеграфу», т.е. немедленно. И скольким это спасло жизнь…

Сам же Ю. Качановский пишет: «Большевики во главе с Лениным еще раз попытались перевести политическую борьбу на мирные методы и формы. Это не получилось. Смертная казнь была восстановлена». Но гуманная тенденция продолжалась. В 1927 году ЦИК СССР отменил смертную казнь по ряду преступлений, сохранив ее как временную и исключительную меру в отношении немногих тягчайших преступлений. Вскоре после войны, 26 мая 1947 года, Президиум Верховного Совета СССР отменил смертную казнь в мирное время. Однако своим Указом от 12 января 1950 года допустил ее как исключительную меру наказания изменникам Родины, шпионам, подрывникам‑диверсантам. Так что по этому Указу, принятому для защиты безопасности страны, получили бы свое и изменник Родины, многократный убийца Салман Радуев, и нанесший нашей обороне многомиллиардные убытки американский шпион Эдмонд Поуп, и диверсанты, взорвавшие дома в Москве и Волгодонске. Но и эти казни не затмили бы приведенных фактов, свидетельствующих о многолетней гуманной тенденции Советской власти, опровергающих домыслы о безоглядной жестокости и беспощадности большевиков. Ю. Качановский мог бы для назидания пустозвонам напомнить еще и о том, как в годы Великой Отечественной войны новое поколение большевиков уже без Ленина, но со Сталиным во главе относилось к немецким пленным и как немцы – к нашим…

В сочинении Ю. Качановского «враги народа» всегда в кавычках. Как это понимать? Что, не было у советского народа врагов? Может, и теперь их нет, как уверяли Ельцин и Козырев, а теперь – Путин и оба Ивановых? Более того, к удовольствию Евгении Альбац и Ирины Хакамады автор заявляет, например, что на судебном процессе 1938 года жестоко подавляли «любую попытку Бухарина, Рыкова, Крестинского защищаться, вскрывать нелепости обвинения». Любую!.. Вот один фрагмент выступления хотя бы только Бухарина на этом процессе:

– Я признаю себя виновным в измене социалистической родине, в организации кулацких восстаний, в подготовке террористических актов… – Я признаю себя ответственным и политически, и юридически за пораженческую ориентацию (в случае войны), хотя я утверждаю: а) лично я на этой позиции не стоял, б) фраза об открытии фронта принадлежит не мне…

Я считаю себя далее и юридически, и политически ответственным за вредительство, хотя я лично не помню, чтобы я давал директивы о вредительстве. Об этом я не говорил… А гражданин государственный обвинитель представляет меня в роли руководителя вредительства. Гражданин прокурор утверждает, что я наравне с Рыковым был одним из крупнейших организаторов шпионажа. Какие доказательства? Показания Шаранговича, о существовании которого я не слыхал…

Шарангович: Бросьте врать хоть раз в жизни. Врете и сейчас на суде.

Председательствующий Ульрих: Подсудимый Шарангович, не мешайте.

Бухарин: Ходжаев утверждает, что я советовал ему связаться с английским резидентом, а Икрамов говорит, будто я ему заявил, что Туркестан является лакомым кусочком для Англии. В действительности дело было совсем не так… Я категорически отрицаю свою причастность к убийству Кирова, Менжинского, Куйбышева, Горького и Максима Пешкова…"

Как видим, Бухарин защищается весьма решительно, и никто не только не мешает отрицать многие обвинения, но председательствующий даже помогает ему говорить беспрепятственно. Отрицали некоторые обвинения и Ягода, и Крестинский, и Рыков… Вы, что же, профессор, не читали всего этого?

В другом месте вы пишете: «По существу это был не процесс, а юридическая „гильотина“. У подсудимого не было никаких шансов выйти из нее живым». И под этим подписался бы любой сукин сын демократии. Но вам же при вашей учености должно быть известно, что, например, в этом самом процессе 1938 года «вышли живыми» Д. Д. Плетнев, Х. Г. Раковский, С. А. Бессонов, в других процессах – ученый Леонид Рамзин, публицист Карл Радек и т.д. Их приговорили к разным срокам лишения свободы с зачетом времени со дня их ареста. Л. Рамзин в 1943 году получил Сталинскую премию.

А что касается упомянутого убийства Кирова, то об этом Качановский поведал так: «Кто приказал убить Кирова? Ответ на поверхности – Сталин». Одно это заявление обнаруживает в нашем историке адепта блистательной плеяды демократических правдолюбов от Яковлева до Радзинского. Правда, он тут же добавляет: «Но нет ни одного доказательства такой версии. Даже Троцкий не уверен в ней».

Во‑первых, если нет доказательств, то что же заставляет тебя вслед за вереницей клеветников мурыжить эту «версию»? Во‑вторых, отсутствие доказательств, как известно, еще не свидетельствует об отсутствии преступления, т.е. тень на Сталина все же брошена патриотом «Советской России». Демократы, кажется, уже отвязались от знаменитого девиза Горького «Если враг не сдается – его уничтожают», а заторможенный профессор Качановский все продолжает негодовать по поводу этого девиза, да так, словно Горький вел речь не о врагах, а о соперниках в спортивном соревновании или об оппонентах в ученом споре.

Надо полагать, профессор был бы доволен, если, допустим, окружив немцев под Сталинградом, а потом в операциях Корсунь‑Шевченковской, Ясско‑Кишиневской, Минской, Восточно‑Прусской, наконец, в Берлинской и предложив им сложить оружие, а мы делали это каждый раз, но получив отказ, мы бросились бы к ним с объятиями и поцелуями. Ах, как было бы прекрасно! А ведь враг иной раз не просто отвергал наше гуманное предложение, но убивал советских парламентеров, как это было, например, с двумя нашими офицерами в Венгрии. И, увы, получив на свой ультиматум отказ, мы начинали уничтожение врага и уничтожали до тех пор, пока остатки, наконец, не сдавались. И так было на протяжении всей войны. Вот один из последних наших ультиматумов, предъявленных врагу во время последних сражений в Восточной Пруссии, – там, где закончила войну и моя 50‑я армия, в составе которой мне довелось пройти от Калуги до Кенигсберга.

"К генералам, офицерам и солдатам немецкой армии на косе Фриш Нерунг и в устье Вислы.

От Командующего советскими войсками Третьего Белорусского фронта.

Русские и союзные войска соединились на всем фронте от Балтийского моря до Дрездена. 2 мая русские войска заняли Берлин. Вся Германия, Италия, Голландия и Дания в руках русских и союзных войск.

В результате полного разгрома 7 мая 1945 года в Реймсе представители германского правительства и ОКВ (Верховного командования) подписали безоговорочную капитуляцию Германии и всех германских вооруженных сил как на Восточном, так и на Западном фронтах. Капитуляция вступает в силу с 23.00 8 мая 1945 года по немецкому времени.

Днем 7 мая ОКБ по радио из Фленсбурга объявило о безоговорочной капитуляции Германии. Всем германским войскам на востоке и западе, севере и юге гроссадмирал Дениц приказал прекратить сопротивление и капитулировать. Всем немецким судам и подводным лодкам он приказал прекратить военные действия и вернуться в Германию.

Офицеры и солдаты! В соответствии с подписанной представителями германского правительства и ОКВ капитуляцией предлагаю: немедленно прекратить военные действия, сложить оружие и сдаться в плен.

Если отдельные нацистские фанатики не подчинятся приказу ОКВ – уничтожайте их как предателей германского народа.

Если вы не выполните условий капитуляции и к 10.00 по немецкому времени 9 мая 1945 года не сложите оружия, тогда пеняйте на себя. Наши войска перейдут к решительному штурму и беспощадно вас уничтожат.

Командующий Третьим Белорусским фронтом

Генерал Армии Баграмян.

8 мая 1945 г."

 

Листовки с этим текстом на немецком и русском языках разбрасывались над немецкими войсками. Генерал армии дважды Герой Советского Союза А.П. Белобородов, командовавший там 43‑й армией, потом вспоминал: "Верные своему обещанию, мы не пускали в ход оружия до установленного часа. Однако, как оказалось, фашисты понимали только язык силы. И мы применили ее. Этот последний удар вынудил капитулировать много тысяч солдат и офицеров немецко‑фашистских войск во главе с пятнадцатью генералами.

Так вот и получилось, что в день Великой Победы мы с Иваном Христофоровичем еще продолжали утверждать ее".

Как ни досадно профессору Качановскому, а генералы Баграмян, Белобородов и вся Красная Армия следовали девизу Горького: «Если враг не сдается – его уничтожают».

Странно читать и то, что пишет профессор‑патриот о переселении во время войны немцев, финнов и некоторых других народов. Он хочет хотя бы частично оправдать Сталина: «Инициатором переселения немцев был не только Сталин». Не один, мол, он в этом виноват. И дальше: "29 августа 1941 года Молотов, Маленков, Косыгин и Жданов направляют Сталину телеграмму: «Сообщаем, что нами принято решение о немедленном выселении из пригородов Ленинграда немецкого и финского населения в количестве 96 тысяч человек». А Сталин в оправдании не нуждается. Первым, еще 26 августа 1941 года, постановление «Об обязательной эвакуации финского и немецкого населения из пригородных районов Ленинградской области», принял Военный совет Ленинградского фронта, знавший обстановку на месте, видевший ее воочию, а вышеназванные высокопоставленные официальные лица, будучи уполномоченными ГКО, поддержали это постановление (Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне. М., 2000, т. 2, кн. 1, с. 550). Увы, такова была военная необходимость, в чем убеждаешься, читая, например, «сообщение № 4» от 30 августа того же года замнаркома МВД В.Н. Меркулова, как видно, находившегося тоже в Ленинграде, своему наркому Л.П. Берия. Он, в частности, писал: «Следует указать, что в связи с близостью линии фронта финское и немецкое население частично уходит в леса, ожидая прихода немцев, в то время как русское население стекается в Ленинград» (там же, с. 561). А вот донесение командования Южного фронта №28/оп от 3 августа 1941 года уже оттуда, где наши войска отошли. Оно адресовано в Ставку лично Сталину и Главкому Южного направления Буденному: «1. Военные действия на Днестре показали, что немецкое население стреляло из окон и огородов по отходящим нашим войскам. Установлено также, что вступающие фашистско‑немецкие войска в немецкой деревне 1.8.41 г. встречались хлебом, солью. На территории фронта имеется масса населенных пунктов с немецким населением. 2. Просим дать указание местным органам власти о немедленном выселении неблагонадежных элементов» (там же, с. 447‑448).

На этом донесении, переданном из Полтавы, Сталин поставил резолюцию: «Товарищу Берия. Нужно выселить с треском». И вот какой получился «треск». 31 августа было принято по становление Политбюро ЦК ВКП(б) «О немцах, проживающих на территории Украинской ССР», в котором предписывалось: «1. Немцев, состоящих на учете как антисоветский элемент, арестовать; 2. остальную часть трудоспособного мужского населения в возрасте от 16 до 60 лет НКО мобилизовать в строительные батальоны и передать НКВД для использования в восточных областях СССР» (там же, с. 448).

При переселении немцев Поволжья «треск» оказался еще ужаснее. Если ленинградским немцам и финнам разрешалось брать в дорогу до 600 килограммов груза, то здесь по Постановлению Совнаркома и ЦК партии можно было брать до тонны.

По этому же Постановлению на оставляемое имущество, продовольствие, скот, фураж переселенцы получали от специальных комиссий квитанции, по которым на новом месте жительства все сданное имущество (кроме лошадей) «подлежит восстановлению». Так прямо, конкретно и говорилось, в частности: «9. Обязать НКМ, МП и НК Совхозов (тов. Лобанов) в течение 1941‑1942 гг. выдать переселяемым колхозам и колхозникам по месту их расселения скот (кроме лошадей) в количестве сданного ими». Питание переселяемых в пути следования возлагалось конкретно на Наркомторг (тов. Любимов), медицинское обслуживание – на Наркомздрав (тов. Митярев), организация приема на станциях разгрузки, перевозка до места расселения и устройство на новых местах – на председателя СНК и секретаря ЦК компартии Казахстана, на председателей облисполкомов и секретарей обкомов и т.д. (там же, с. 524). Все было продумано и подготовлено. Потому и обошлось без единого выстрела, без единой жертвы.

Как известно, 14 ноября 1989 года горбачевско‑яковлевский Верховный Совет принял декларацию «О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечению их прав». Ах, мыслители! О, отцы отечества!.. Ведь дело рисуется так, словно сидел‑сидел Сталин в Кремле и заскучал, и захотелось ему поразвлечься, и придумал: «Переселю‑ка я несколько народишек с одного места на другое». Сказано – сделано… Наш профессор с этим, конечно, не согласен, однако же, как он краток и сдержан: «Была также упразднена национальная государственность крымских татар, балкарского, ингушского, чеченского, калмыцкого и карачаевского народов. Они тоже были выселены в Среднюю Азию. Было учтено, что из представителей этих народов формировались войска, которые участвовали в войне против СССР на стороне вермахта». Перенести бы помянутых отцов отечества в обстановочку лета 41‑го года, когда переселяли немцев, или февраля 44‑го, когда переселяли чеченцев, да хотя бы и весны 44‑го, когда переселяли крымских татар. Ведь даже и весной 44‑го неизвестно было, сколько еще продлится война. И вот идти в наступление, а в спину тебе будут стрелять? И никто не мог гарантировать, что немцы уже не предпримут контрнаступления, не вернутся в Крым и на Кавказ, где их ждут не дождутся.

Качановский пишет: «Какую оценку можно дать сталинским депортациям? Оценка не должна быть односторонней. Чем руководствовался Сталин при депортациях? Национализмом? Ни в малейшей мере! Только политической необходимостью, как он ее понимал». Совершенно неверно. Во‑первых, политически было бы целесообразно «не обижать» народы, но Сталин вынужден был пойти наперекор политической выгоде, он руководствовался не политической, а чисто военной необходимостью. Во‑вторых, что значит «как он ее понимал»? Это попытка дискредитации его понимания. А он понимал военную необходимость так, как понимают ее все разумные политики: в тылу сражающейся армии нельзя оставлять силу, которая может ударить в спину. Так понимал дело и президент Рузвельт, когда, начав войну с Японией, приказал заключить в концлагеря сотни тысяч американских граждан японской национальности. Концлагерь – это не поселение на новом месте, а жизнь за колючей проволокой. И еще неизвестно, получали ли японцы официальные расписки за оставленное имущество, приобретали ли на новом месте коров и свиней… А ведь Япония не тыл американской армии, как для нас Чечня или Крым, – она за тысячи километров, за океаном от США. И однако же, пожалуйте, япошки, за колючую проволоку!.. И непонятно, чего ж наши отцы отечества не обратились к американцам тоже принять декларацию «О признании незаконными и преступными репрессивных актов против японцев, загнанных за колючую проволоку».

Читаем: «Как всегда в сложной и напряженной обстановке, Сталин действовал беспощадно, не отделяя виновных от невиновных». Как это – «не отделяя»? Не были же переселены аварцы, лезгины, абхазы, адыги, лакцы… А вот уж очень наглядный пример: балкарцы и кабардинцы входили в одну единую автономную республику, но первых переселили, а вторых не тронули. Что же касается «сталинской жестокости», то, как мы видели, она была с питанием в пути, с медицинским обслуживанием, с Указом Президиума Верховного Совета СССР о том, «чтобы переселяемые были наделены землей, и чтобы им была оказана государственная помощь по устройству в новых районах» (там же, с. 540)… Знали бы те самые отцы отечества, какой кровью обернется их безответственная болтовня в тех самых краях, где в 1941 и 1944 годах при решении конфликта не пролилось ни капли крови русских, немцев, чеченцев, татар…

Но обратимся опять к А. Смирнову. 7 февраля в передаче «Культурная революция», которую ведет известный культурный революционер М. Швыдкой, он с великим пылом нес замшелую солженицынско‑радзинскую ахинею о «преступном советском режиме», о 10 миллионах заключенных, о том, что в 80‑х годах он побывал в командировке на Колыме и шагал там «по страшным гулаговским местам, где буквально на каждом шагу кости». Ну буквально! Патриоты обязаны затыкать рты таким вельмигласным пустозвонам, указав хотя бы на то, например, что число заключенных в стране никогда не превышало 2‑2,5 миллиона (Пыхалов И. Время Сталина: факты против мифов. Ленинград, 2001, с. 160). И это не более 1,5 процента населения, которое все годы Советской власти неуклонно росло от 150 миллионов сразу после революции до 200 с лишним по переписи 1959 года и дальше почти до 300. А как с этим в благоуханной Америке, где Швыдкому и Смирнову собираются поставить памятники?

Канадский исследователь Марио Соус пишет: «Вряд ли можно назвать новостью сообщение в августе 1997 года информагентства FLT‑AP о том, что в тюрьмах США 5,5 миллиона заключенных… Это на 3 миллиона больше, чем когда‑либо было в СССР!» И добавил: «Согласно пресс‑релизу департамента юстиции от 18 января 1998 года, число заключенных в США выросло в 1997 году на 96 100 человек» (М. Соус. ГУЛАГ: архивы против лжи. М, 2001, с. 19‑20). За один год – почти на 100 тысяч… 3 марта при обсуждении на телевидении проблемы преступности один оратор привел такие данные: в США при их 5 процентах населения всего мира содержится 25 процентов заключенных всего мира…

А что касается смирновских костей на каждом шагу или уверений Солженицына о том, что «на общих работах через две недели дашь дубаря», то можно было бы напомнить, допустим, о таких известных страдальцах «сталинских лагерей», как академик Лихачев, очеркист Олег Волков, мемуарист Лев Разгон и тот же Солженицын. Да, все эти антисоветчики сидели, и вот, представьте, побывав в «кругах ада», первый прожил 93 года, второй – 96, третий – 98, а лагерный дока Солженицын‑Ветров, несомненно, переживет их всех, может быть, даже вместе взятых. И тут для ясности добавим из упомянутой книги И. Пыхалова: «Как свидетельствуют цифры, вопреки уверениям „обличителей“, смертность заключенных при Сталине держалась на весьма низком уровне. Однако во время войны положение заключенных ГУЛАГа ухудшилось. Нормы питания были значительно снижены, что сразу же привело к резкому увеличению смертности… Тем не менее, даже в самые тяжелые 1942 и 1943 годы смертность заключенных составляла около 20% в год в лагерях и около 10% в год в тюрьмах, а не 10% в месяц, как утверждает, например, Солженицын. (И не 1% в день, как нагло врет он в другом месте. – В.Б.) К началу же 50‑х годов в лагерях и колониях смертность упала ниже 1% в год, в а тюрьмах – ниже 0,5%» (с. 26).

Что касается О. Волкова и Л. Разгона, то им вообще следовало бы всю жизнь благодарить судьбу за то, что лагерь избавил их от фронта, где они очень просто могли оказаться в числе тех более чем двадцати миллионов соотечественников, что не вернулись назад. А Д. Лихачеву, когда началась война, шел всего лишь 35‑й год, и был он не инженером на танковом заводе, а младшим научным сотрудником в Институте русской литературы. Такие подлежали мобилизации в первую очередь. Как этот великий патриот и будущий лауреат Сталинской премии избежал ее, неизвестно…

Перейдя от дутых миллионов и сказочных курганов костей к своей личной судьбе, Смирнов и себя, отпрыска лауреата Ленинской премии, представил жертвой «преступного советского режима». Договорился до того, что, будучи известным режиссером да еще и секретарем Союза кинематографистов, не знал, как ему прокормить своих детушек. Ну, если Советская власть ничего не платила Смирнову за его фильмы, то это и впрямь «преступный режим», подобный ельцинскому. Но – со странностями. Григорий Бакланов, например, за свою повесть «Пядь земли» получил, надо полагать, неплохие гонорары, а Смирнов за фильм по этой повести, как видно, – ничего: ни славы, ни гонорара. Чем это объяснить, ума не приложу. Может, бесцветностью фильма? Тот же Бакланов, будучи в 1986‑1993 годах главным редактором журнала «Знамя», я думаю, работал не на общественных началах, а Андрей Сергеевич работал секретарем Союза, как видно, только так…

Тут мне вспомнился его отец Сергей Сергеевич. В самом конце 50‑х годов он стал главным редактором «Литературной газеты». Я тоже работал в то время там. Позже приходилось бывать у него и дома на проспекте Мира. Номер дома забыл, а квартиру почему‑то помню до сих пор: №37… Знал бы автор «Брестской крепости», лауреат Ленинской премии, каким оборотнем окажется его отпрыск…

В той же телепередаче 7 февраля известный своей шустростью депутат Владимир Рыжков, внешне и куртуазными манерами очень похожий на беглого взяточника Станкевича, к десяти смирновским миллионам заключенных и к хрустевшим под ногами костям добавил еще «десятки тысяч священников, живьем зарытых в землю большевиками». И ведь так уверенно, с таким пылом говорил, будто сам только вчера чудом вылез из‑под земли… Писатель Константин Лагунов, живущий в Тюмени (там, кстати, откуда юный Рыжков попал в Думу), не так давно написал книгу о тобольском антисоветском восстании в начале 1921 года. Вадим Кожинов писал об этой книге и ее авторе: «Он сумел в целом ряде отношений беспристрастно показать реальный ход событий, хотя – в соответствии с нынешними устремлениями – сосредоточил главное внимание на насилиях большевистской власти и ее вреднейших „ошибках“. Это отнюдь не упрек в адрес автора: действия большевиков так долго и всячески „лакировались“, что стремление как можно более „разоблачительно“ сказать сегодня об их власти и вполне понятно, и всецело оправдано».

Конечно, вполне понятно – в глазах антисоветчиков. Разумеется, всецело оправдано – в глазах антикоммунистов. Точно так же, допустим, как в глазах немецких фашистов и понятно, и оправдано как можно более «разоблачительно» сказать о фактах беззакония со стороны Красной Армии, увы, порой имевших место во время войны на немецкой земле… И вот, даже этот писатель, уделивший главное внимание «разоблачению» коммунистов, основываясь на документах, свидетельствах очевидцев, а может быть, и личных воспоминаниях, рассказывает, характеризует картину в целом: «Дикая ярость, невиданные зверства и жестокость – вот что отличало крестьянское восстание 1921 года. Коммунистов не расстреливают, а распиливают пилами или обливают холодной водой и замораживают. А еще разбивали дубинами черепа; заживо сжигали; вспарывали животы, набивая в брюшную полость зерно и мякину; волочили за скачущей лошадью; протыкали кольями, вилами, раскаленными пиками; разбивали молотками половые органы; топили в прорубях и колодцах. Трудно представить и описать все те нечеловеческие муки и пытки, через которые по пути к смерти прошли коммунисты и все те, кто хоть как‑то проявлял благожелательное отношение к Советской власти» (с. 104).

И все это делалось не с кондачка, не в слепом порыве. Восставшие создали свою власть и свои карательные органы, в частности «следственную комиссию». Во главе ее был назначен не кто иной, а сельский священник Булатников. Странная должность для святого отца, не так ли, мусье Рыжков? Однако он от нее не отказался. И читаем в книге дальше: "По предложению священника приговаривались к расстрелу коммунисты и беспартийные советские служащие. Когда в одном бою повстанцам удалось захватить в плен 27 красноармейцев и среди крестьян разгорелся спор об их судьбе, Булатников, узнав об этом, немедленно явился на место судилища и сразу вынес приговор:

– Всех тюкнуть!

– Не твое дело, батюшка. Уходи, – вступился за пленных один крестьянин. Но батюшка все же настоял на своем: красноармейцев расстреляли".

И это был не единичный случай: «Приговоренных священником учителей, избачей, коммунистов убивали еще и специальным молотком с напаянными зубьями, и вилами» (с. 158).

Повторяю: все это написал автор, настроенный против коммунистов, а воспроизвел в своей книге «Россия. Век XX» В. Кожинов, который никогда в жизни коммунистом не был и даже в комсомол вступил только в университете. А батюшка Булатников, возможно, улизнул в свое время от справедливого суда, дожил до глубокой старости и перед смертью поведал Рыжкову, будущему депутату с мягким темечком, как коммунисты зарыли живьем в землю десятки тысяч священников… Господи, хоть бы одного депутата они зарыли или какого‑нибудь Починка…

А знает ли этот Рыжков, как вели себя церковные иерархи во время войны на оккупированной немцами советской территории? Был фильм «Секретарь райкома». Там священник помогает партизанам. Очень хорошо. Такие, как Рыжков, изучают жизнь по фильмам, а между тем, увы, это не совсем одно и то же. Современный историк церкви Г.П. Горяченков пишет: «Были священнослужители, боровшиеся с захватчиками. Но основная их масса на оккупированной территории служила оккупантам. Их ненависть к Советской власти оказалась намного сильнее любви к родине» («Досье», №13, 2001). Исследователь называет конкретные имена. Так, в начале войны экзарху Прибалтики Сергию Воскресенскому Синод предложил эвакуироваться. Тот отказался, спрятался, а когда Ригу захватили немцы, предложил им свое сотрудничество. С ним заодно выступили архиепископы Даниил и Павел, епископы Иоанн и Макарий, игумен Псково‑Печорского монастыря Павел Горшков. В этом монастыре названные иерархи чествовали фашистских «освободителей от большевистского ига». А потом они организовали во Пскове издание бюллетеней и листовок с призывами к нашим солдатам переходить на сторону немцев. По имеющимся сведениям, послушник упомянутого монастыря Ефим Петров лично расстрелял двадцать русских патриотов… На Украине с помощью немцев была восстановлена автокефальная церковь. О том, чем занимались, как держали себя в оккупации 15 епископов этой церкви, убедительно свидетельствует тот факт, что все они, кроме одного, сбежали на Запад вместе с немцами…

А с кем сейчас церковные иерархи – с народом, вымирающим по миллиону в год, или с властью, которая довела его до этого? Тут достаточно напомнить, что два года тому назад Патриарх в день рождения Ельцина, главного могильщика России, даря ему, видимо, золотую статуэтку святого князя Владимира, сказал перед лицом всего народа: «Вы, Борис Николаевич, Владимир Святой нашего времени!» И верные друзья облобызались… Так вот, говорю, неужели профессору Качановскому и его газете не осточертело все это чумное демократическое пустозвонство в духе Смирнова‑Рыжкова?

Как литератора меня в публикации Ю. Качановского больше всего поразило вот что. Автор приводит восторженное высказывание писателя Сергея Залыгина о наших довоенных успехах – о коллективизации, о Кузбассе и Магнитке, о Днепрогэсе и Турксибе, о Сталинградском тракторном и т.д. И тут же, стремясь подтвердить справедливость приведенного высказывания, спрашивает: «Залыгин по своим взглядам сталинист‑догматик? Ни в коей мере!» Удивительная постановка вопроса! Да разве только «сталинисты» восхищались и восхищаются нашими великими достижениями той поры? Разве одни лишь догматики могут сказать о них доброе слово? Для этого достаточно быть просто объективным и честным человеком. Сам же автор только что привел цитату из «Британской энциклопедии», где, надо полагать, сталинисты не имели решающего влияния: «Несмотря на первоначальные неудачи и голод 1932 года, новая система сельского хозяйства (колхозы) в последующие годы достигла высокой степени прочности» и т.д. И ни о чем другом, как именно о собственном демократическом догматизме Качановского, свидетельствует словосочетание «сталинист‑догматик». Еще удивительней то, что Ю. Качановский пишет дальше о Залыгине: «Это был патриот России и человек свободомыслящий». Что ж, прекрасно. Только почему‑то во время Великой Отечественной войны, пребывая в прекрасном солдатском возрасте, будущий Герой Социалистического Труда предпочел свой патриотизм проявить не на фронте с оружием в руках, а работая в Сибири гидрологом. Может, здоровьем был слаб? Так ведь почти до ста лет дожил. Дальше, будучи главным редактором «Нового мира», он не боялся идти «против ветра». Он опубликовал «Архипелаг ГУЛАГ», «Раковый корпус» и «Красное колесо» Солженицына". Не постижимо! На страницах «Советской России» говорится о публикации сочинений антисоветчика №1 как о доблести… Но что же это за «ветер», против которого будто бы бесстрашно шел Залыгин? Откуда он взялся? Ну, правда, случилась некоторая задержка с публикацией «Архипелага», но тут же шестнадцать энтузиастов патриотизма во главе с Валентином Распутиным и Натаном Эйдельманом кинулись к Генеральному секретарю Горбачеву, советником коего Распутин тогда был, с гневным протестом (Жорж Нива. «Солженицын», с. 28), и в августовском номере журнала за 1989 год печатание этой энциклопедии антисоветской лжи началось. Неужели профессор уже не помнит, что это было за время, куда дул тогда «ветер»? Напоминаю: во всех журналах и газетах, на телевидении и на радио уже сидели ставленники Яковлева, и во многих журналах, включая «Наш современник», напропалую печатались бесчисленные сочинения Солженицына. А Горбачев с трибуны Всесоюзного съезда народных депутатов объявил его великим писателем. Так что Залыгин не шел «против ветра», а на всех парах мчался, подгоняемый в спину этим «ветром». Поэтому смешно читать: «Он никогда не был перевертышем». Уважаемый профессор не понимает, что говорит. Залыгин – типичный оборотень, один из самых ослепительных образцов этой человеческой породы. И тем более мерзкий, что ведь был уже в возрасте не Собчака или Немцова – ему подкатывало под восемьдесят. Отвратителен вид старца, задрав штаны бегущего за юными демократами и даже обгоняющего их. Приведенные выше его похвалы Советской власти относятся к 1986 году, но настал 1989‑й, и мы узнали совсем другого Залыгина – неутомимого пропагандиста антисоветчины. Он занимался ею и в 1990, и в 1991 годах, а в 1992‑м, надо полагать, именно за это (за что же еще!) вдруг стал академиком сперва Российской, а тотчас и Нью‑Йоркской академий наук.

В позапрошлом году стараниями "Научного издательства «Большая Российская Энциклопедия» и какого‑то еще «Рандеву‑АМ» выпущен биографический словарь «Русские писатели XX века» (главный редактор и составитель П.А. Николаев, тоже академик). Как вы думаете, читатель, кому посвящена там самая обстоятельная и пространная статья – Горькому? Блоку? Маяковскому? Алексею Толстому? Бунину? Шолохову?.. Нет, Солженицыну. Как вы думаете, кто ее написал – Коротич? Радзинский? Бакланов? Евтушенко? Наконец, какой‑то Немзер?.. Нет, ее написал Герой Социалистического Труда американский академик Залыгин. Как вы думаете, есть ли в его статье критические соображения, хотя бы замечания о Солженицыне? Нет ни единого. Одни сплошные восторги. Словарь был подписан к печати 27 марта 2000 года, а 19 апреля, то есть через три недели, Герой Сергей Павлович, видимо, надорвавшись на этой статье, преставился.

Чем объяснить появление глав из книги Ю. Качановского в «Советской России», и случайность это или нечто характерное? Думаю, что тут проявилась одна застарелая болезнь нашего партийного руководства (а ведь главный редактор газеты – член ЦК КПРФ, кажется, даже президиума). Нерачительно, а то и бесцеремонно относясь к своим кадрам, наши руководители всегда бегали на цыпочках вокруг разного рода леваков, диссидентов, эмигрантов, иностранцев, а также – профессоров, докторов, академиков. Вспомните, как наши партбоссы цацкались, например, с Евтушенко, Вознесенским, Окуджавой… То сурово погрозят пальчиком за их фортели дома и за рубежом, то собрание сочинений издадут; то строго пожурят, глядя себе под ноги, то Госпремию выпишут; то гневно цыкнут, то орденок навесят; то беспощадно щелкнут в замшевых перчатках по лбу, то ключи от трех‑четырехкомнатной квартиры и от дачи преподнесут на палехском подносе; то решительно осудят: «Ай‑яй‑яй!», то пошлют во Францию или Италию укреплять здоровье…

А с эмигрантами!.. Явился из Парижу средней кондиции писатель Владимир Максимов, и патриотические газеты уж и не знали, как да чем ему потрафить. Редколлегия «Правды» даже приняла беспрецедентное в истории журналистики решение и обнародовала его: под страхом увольнения запретить сотрудникам газеты притрагиваться к рукописям парижанина русским редакторским карандашом. И уж он развернулся!.. Возможно, такое же решение, но тайно приняла и «Советская Россия». Иначе чем объяснить, что с кладбищенским восторгом она печатает его статью «Надгробие для России»? И тут же похоронная картиночка: лежит мертвая царевна в собольей шубе – Россия. Иначе говоря, автор вырыл для всех нас братскую могилу, закопал живьем, а газета и надгробие водрузила в виде этой картиночки. Что полагается после похорон? Конечно, поминки. И в «Правде», пожалуйста, следом появляется его статья «Поминки по России». Так лидеры коммунизма спешили похоронить родную страну. А вспомните, как в свое время яростно обрушились патриоты на Н. Сванидзе за то, что он назвал комсомол «гитлерюгендом». Разумеется, негодяй. Но первым‑то это сделал парижанин Максимов, и не где‑нибудь, а на страницах «Правды». И все патриоты молчали…

Вскоре В. Максимов умер, успев передать свой журнал «Континент», конечно же, в руки не патриотов, а демократа Игоря Виноградова. После смерти парижанина «Советская Россия» кинулась печатать ньюйоркца Константина Ковалева. У него немало интересного, важного, нужного, но, увы, автор порой многословен, увлекается ненужными подробностями, частностями. Его надо было редактировать, сокращать. Нет! Давали целыми простынями. Как же‑с, из Америки…

И вдруг нью‑йоркский автор внезапно исчез, но появился оттуда же Виталий Рогальский. Ну, этот вообще… Чего стоит один его недавний рассказ о беседе недорезанного прохвоста Резуна с Маршалом Советского Союза Виктором Георгиевичем Куликовым. Маршал вынужден был обратиться в газету с письмом: как она могла подумать, что старый воин, член ВКП(б) с 1942 года, Герой Советского Союза, кавалер четырех орденов Ленина встречался с этим малограмотным психом и клеветником. Откуда взял это Рогальский? Оказывается, из американской еврейской газеты «Новое русское слово». А там даже имя маршала было переврано, да еще говорилось, к радости Резуна, распространяющего эту выдумку для придания себе значительности и веса, что он приговорен у нас к смертной казни. И все это сэр Рогальский вывалил на страницы газеты…

Что же касается непомерной любви наших лидеров к докторам‑профессорам, то об этом красноречиво свидетельствуют хотя бы два факта. Во‑первых, сам тов. Зюганов пожелал стать доктором философских наук и стал им, превзойдя тем самым многих политиков, начиная с В.И. Ленина. Во‑вторых, в нынешнем президиуме ЦК КПРФ среди 17 его членов нет ни одного рабочего и крестьянина, но зато сплошь интеллигенция – доктора, профессора да академики пенсионного возраста. В 2004 году станет пенсионером и сам тов. Зюганов… К числу таких пенсионеров принадлежит и профессор Ю. Качановский. А появление глав из его книги на страницах «Советской России» знаменует тот печальный факт, что советские рубежи оппозиции стремительно размываются, чего лидеры даже не замечают.

«Патриот», № 12, 13. Март 2002 г.